— Поверьте мне, я знаю, — вздохнул я. — И знаю лучше всех на этом свете.

Она встала, подошла к окну. Красивая, высокая, статная. Вот с мужиком ей не повезло, а так…

— Мне Шах-Али предложил стать его женой, — неожиданно сказала она. — Предложил взять к себе и жить в Касимове.

— А вы что? Пока ещё в раздумьях? — спросил я.

— Мне нужно было поговорить с вами, Ваше Величество. Узнать, что вы думаете о моей судьбе…

— Я вам выложил все свои мысли относительно вас и Утямыш-Гирея. Блин, имя какое замудрённое. Когда ваш сын останется у нас, то мне надоест язык ломать при его вызове. Назову его лучше Александром. Победителем, то есть.

— Победителем, — в первый раз улыбка появилась на губах Сююмбике. — Победителем… Это хорошо. Иван Васильевич, почему-то мне хочется верить вам…

— Может потому, что я никогда вас не обманывал? И говорил правду даже тогда, когда она казалась горькой?

— Может быть…

— Так вот, если уж вы хотите остаться хорошей в глазах своих бывших подданых, — я специально подчеркнул слово «бывших». — То могу предложить вам сложить небольшую легенду о вашей кончине.

— О моей… что? — её глаза распахнулись.

Утямыш словно почувствовал тревогу матери и снова всхлипнул.

— Победители не ревут! — подмигнул я мальцу. — По крайней мере, не при всех! Сююмбике, я могу предложить вам такую легенду. Мол, влюбился в вас царь московский по уши. Влюбился, а вы ему от ворот поворот. И даже решили поиздеваться! Сказали, чтобы я построил за неделю башню в семь этажей! Во как! А когда я невероятными усилиями это сделал, то вы поднялись на самый верх и спрыгнули вниз, не желая отдаваться в руки немилому царю. Как вам такая легенда?

— Красиво и… как-то по-татарски, — она снова улыбнулась. — Но как же я буду жива, а там…

— Да кому вы будете интересны после такой красивой легенды? Ваша красивая смерть станет воздаянием свободе и непокорности! Своеобразным гимном мечте о воле! А то, что вы будете спокойно доживать рядом с Шахом-Али… Да кого это вообще будет волновать? А уж про меня столько понарассказывают, что одним грехом больше, одним меньше…

Сююмбике грустно улыбнулась и сказала:

— В ваших словах сквозит искреннее желание помочь. Простите, Ваше Величество, что я позволила себе дерзость сомневаться в вас и ваших действиях. Вижу, вы на самом деле стоите за свой народ. И… мне кажется, что пророчество было именно про вас, Ваше Величество.

— Вот и хорошо. Вот и ладушки, — улыбнулся я в ответ. — Надеюсь, что мы все вопросы утрясли? Или ещё что-то осталось?

— Простите за то, что отвлекла вас. И… и ещё раз спасибо за вашу теплоту и отзывчивость. Это вы с виду такой… грозный. А внутри вас чувствуется тепло и доброта.

— Только никому об этом не говорите, — нахмурился я. — Иначе придётся доказывать обратное.

— Спасибо вам, Иван Васильевич, — поклонилась хатун. — Надеюсь, что ещё когда-нибудь увидимся…

— Обязательно увидимся. И не раз! Обязательно к вам на бешбармак загляну! — поклонился я в ответ. — Как будете отправляться, скажите. С меня будет царский подарок!

Сююмбике ещё раз улыбнулась и вышла. Через минуту после того, как за ней закрылась дверь, снова раздался стук.

— Да вы издеваетесь? — буркнул я. — Войдите!

В кабинет дружно прошагали Годунов и Токмак. Глаза у обоих блестели, похоже успели хряпнуть с утреца.

— Ваше Величество! — в один голос затянули два шута. — Не вели казнить, вели миловать!

— Сейчас каждому по мордасам надаю и с лестницы спущу! — прикрикнул я. — Если по пустякам беспокоите, то…

— А я говорил, что прозвище Грозный ему как нельзя кстати подходит? — как бы между прочим спросил Ермак у Годунова. — Вон, как бровь хмурит, прямо аж оторопь берёт и посикунчики по коленям хлещут…

Годунов уставился на него. Около десяти секунд пытался сдержаться, даже губы сжимал, но потом расхохотался. Ермак присоединился к нему. Ну а я, глядя на этих двух полудурков, тоже не смог удержаться от смеха.

— Чего припёрлись? — спросил я, когда мы отсмеялись. — Опять какую-нибудь затею задумали?

— Да, — посерьёзнел Ермак. — Пришли просить, чтобы вы, Ваше Величество, отпустил нас к хану сибирскому в гости.

— Чего? — захлопал я глазами. — Чего вам на месте не сидится-то? Или уже все раны зажили?

— Да вроде бы все, — пожал плечами Годунов. — А вот только не можем мы на месте усидеть, Ваше Величество. Привыкли уже с вами по весям нашей родины шататься. Уснуть не могу на пуховой перине так, как спал на голой земле.

Я прищурился, изучая их лица. Ермак — бородатый, с хитринкой в глазах, будто медведь, притворяющийся добродушным. Годунов — спокойный, но в этой невозмутимости сквозила та же охота к перемене мест. Оба — как с цепи сорвались, только дай волю.

— К хану сибирскому, говорите? — переспросил я, постукивая пальцами по ручке кресла. — А не рано ли? Казань только взяли, а вы уже на новые земли зубы точите.