Резон: «Целее буду» хорошо помогал только после третьей кружки дешевого плодового вина. Будучи трезвым, Франг тосковал по Закату: лишиться лиса — все равно, что потерять руку или ногу. Вино приносило забвение, редко когда веселило, но позволяло забыть невидимое глазу увечье. Увечье, в котором некого было винить. Сам дурак. Повелся на чужую похвальбу, захотел легкой наживы. Хотел купить своего дракона. Девятерым повезло, ему, десятому — нет. Только и оставалось, что повторять: «Целее буду».

Сейчас, благодаря любопытству и безалаберности сына, забрезжила надежда вернуться в ряды сборщиков. Плоха ли, хороша работа, главное — Закат будет рядом. Франг хотел посидеть с ним бок о бок, запустить пальцы в шерсть, рассказать обо всех переменах, которые случились за долгие годы разлуки. Закат не знал ни о тюрьме, где Франг растрепывал старые корабельные канаты на волокна, а потом плел из них гамаки и сети. Ни о том, что Лилла покрыла голову алым платком. Дождалась его из тюрьмы и в Храм-Каскад ушла. Не слушая рыдания сына.

И винить ее было не в чем — дар не задавишь. Все Дочери Мариты побывали в замужестве и оставили в миру детей. Повторяли судьбу Мариты, без этого дар не пробуждался. Сейчас жили не так строго, как в прежние времена. Раньше двери Храма захлопывались, и будто умерла. А Лилла и зелья передавала, и сына подкармливала. Как и многие другие Дочери.

И, все-таки, Франг на нее до сих пор злился. И на нее, и на себя. В постели у них с самой первой ночи не заладилось. Франг поначалу думал: жена привыкнет, старался сдерживаться, нежнее быть. Это сейчас ясно — дар, хоть и дремал, а страсть морозил, чтоб Лилла ко всему земному меньше привязывалась.

Пока дар не открылся, пока слова не упали с губ Лиллы замерзшими льдинками, Франг себя корил. О том, чтоб полюбовницу заводить, и не мыслил — не дело это, при живой жене да с маленьким сыном. В тюрьме много передумал, ждал, что после разлуки смогут начать заново. А льдинки сложились в вязь: «Теперь я свободна. Ухожу».

И Лилла ушла. И Даллак вырос. Да уж, удивился бы Закат переменам. И удивится, если на этот раз Франгу с Даллаком улыбнется удача.

«Сейчас, конечно, ни до Предела не доберешься, ни к Парту-коробейнику. Жив ли он? Давно о нем ничего не рассказывали — ни на торге, ни в кабаках».

С Партом Франг познакомился в былые времена, когда, сдав дань кристаллов выборному Гильдии в Пределе, отправлялся на поиски приключений на Пустоши. Не Франг. Кряж. По именам там никого не называли, считалось, что имя, данное в родном мире, отбирает здешнюю удачу. Парта кликали Коробейником — за то, что диковины всякие в Предел приносил и продавал тамошним скупщикам. Пару раз в таверне эль пили, болтали ни о чем, а потом Кряж Коробейника с поля хватай-травы вытащил. Закат учуял, что трава кого-то жрет, вывел к неудачнику. Попотеть тогда пришлось — попробуй, вытяни тело, почти спеленатое коконом, когда разъяренная трава тебе за ноги цепляется и кровь пьет. После этого вроде как сдружились. Коробейник бормотал, что на нем долг, но Кряж отмахнулся. Получал возмещение разговорами, и, чем больше узнавал, тем шире рот разевал.

Коробейник был сыном вызывающего и скальницы, проклинающей дочери клана Гальки. Он не чувствовал отклика камня и не слышал рокота Водопада Жизни. Проклясть врага, движением руки одарив его трясучкой или заиканием, у него тоже не получалось. Не досталось в наследство редкое умение матери.

Если бы глава клана Гальки предвидел, что полукровка окажется удачливым сборщиком, не видать бы ему выхода за Арку без оговоренной дани, а, возможно, и следящего амулета. Но в день совершеннолетия Парт показался родне ненужным балластом, вроде тех корзин с мертвыми камнями, которые грузят в воздушные шары. И ему позволили уйти в Пустошь. Со скудными припасами еды и небольшим мешком вещей. Да еще и пожелали в спину, чтоб не возвращался.

Видимо, в возмещение проклятий, Коробейник получил благословение Пустоши, почти никогда не загонявшей его в ловушки и оберегавшей от встреч с хищниками. Хоженые и нехоженые тропы приводили его к рощам с созревшими кристаллами. И ни враг, ни непогода не мешали укладывать окаменевшие ветки в мешок.

Кряж ему не завидовал — тогда думалось, что на его век кристаллов хватит. В гости приходил с удовольствием. Нравился ему и дом, и уклад жизни. Коробейник клялся, что дом ему подарила Пустошь — тропа сама вывела к приземистому каменному строению, вросшему в полянку с родником.

Наверное, Пустошь его действительно любила. Не позволяла рехнуться от одиночества — затаскивала в старые развалины, подсовывала в руки книги и артефакты, требовавшие тщательного изучения. И приводила к порогу дома раненых животных, которых он лечил, успокаивая разговорами. Закат рычал, но болезных не трогал. Понимал, что нельзя рушить чужую жизнь.

Зверье благодарило Коробейника за лекарские услуги. Алые волки оставляли у родника косульи туши, а стервятники охраняли поляну, уничтожая шнырьков. На опушке росли три хлебных дерева, а предметы первой необходимости и даже вино Коробейник выменивал за кристаллы в Пределе.