Наш.

В груди начинает вибрировать. Тонко, сдавленно, будто внутренности включили режим тревоги.

Я считаю до десяти. Потом до двадцати.

Потом выдыхаю, срываюсь с кровати, запутавшись в одеяле и, не думая, бегу к двери.

Босиком по полу. Распахиваю дверь. Выпрыгиваю в коридор, кутаясь в ткань, как в последнюю защиту от самой себя.

Будь там, пожалуйста. Я просто дотронусь, богом клянусь, и потом сразу дам тебе уйти!

Пусто.

Лифт уехал.

Его уже нет.

Мозг кричит: забеги обратно, останься, притворись, что не сломана…

Я стою, обняв себя руками, не чувствуя тела. Только звон в голове.

Это осознание, что я больше не контролирую вообще ничего. Даже себя.

Мне так страшно, господи.

Страшно до боли в деснах.

До звона в ушах. Как будто — и зачем мне руки, если тебя в них нет?

Что-то скользит по ногам, впивается в ступни. Я не сразу понимаю, что это — сначала опускаю расфокусированный взгляд. Это розы, которые он привез, подарил, бросил. Которые я капризно выпросила, но даже не взяла в руки. Которые могли бы покорить абсолютно любое женское сердце, а я беспощадно топчу их ногами, превращая прекрасные бутоны в развалившееся месиво.

Я же не тупая ванильная девочка.

Я не слабачка.

Я не должна вот так бездумно сгореть.

Но я, кажется, уже горю.

И когда возвращаюсь в спальню — от одного вида смятой постели становится физически больно. Так сильно, что я на мгновение хочется остановить сердце, запретить ему гонять по венам эту агонию.

Я сползаю по стене, зарываясь в одеяло словно в кокон, до самого кончика носа.

Хочется не воздуха — а чтобы никто, никогда больше не нашел.

Стук сердца отдается в ушах, как будто по голове кто-то бьет изнутри. Бах. Бах. Бах. Бах.

Не понимаю, откуда берется дрожь. Меня колотит так сильно, что невозможно остановиться, и кажется — именно я становлюсь эпицентром смертельно землетрясения. Еще немного — и пол великолепной Авдеевской квартиры пойдет трещинами, бетон вздыбится тяжелыми осколками.

Я пробую дышать медленно. Пробую сосчитать.

Раз. Два. Три… Пальцы дрожат. Тело ломается вовнутрь, как будто та пропасть, которая образовалась после его ухода, оголодала настолько, что начала жрать саму себя.

Я уже не Крис. Я просто оболочка. Шкура. Паника в панике. Внутри нее — еще одна, поменьше, свернувшаяся клубком, но токсичная и беспощадная.

А потом — резкий образ. Непрошеный. Как вспышка — режущий по глазам.

Что-то белое. Очень яркое. Как свет, бьющий прямо в лицо. И черные тени. Два силуэта. Один стоит. Второй… корчится?

Бах. Снова бах. Но не в ушах — где-то в прошлом. Резкие, тяжелые звуки. Как будто кто-то ударил по мясу.

Голос. Женский. Визг. Писк.

Я вздрагиваю. Вскидываю голову. Одеяло падает на пол.

Что это было?

Я не понимаю. Не помню. Но знаю.

Мама?

Чувствую себя так, словно из меня только что вырвали кусок памяти и положили передо мной, как испорченную еду. Не хочешь — но сожрать все равно придется.

Поднимаюсь. Качаюсь. Дохожу до ванной.

Включаю воду. Льется ледяным градом сверху на голову, как шепот — слишком близко. Слишком громко. Я умываюсь. Снова. И снова. Уже не чувствую кожи, но мне мало. Хочется внутрь. Хочется вымыть из себя что-то.

Я смотрю на себя в зеркало. Глаза покрасневшие. Щеки в разводах. Волосы спутаны.

Опускаюсь на пол. Холодный кафель обжигает. И одновременно — дает хоть что-то ощутимое. Факт, который нельзя вытеснить. Холодно. Значит, жива.

Сижу, прислонившись к ванне. Обняв колени. Все еще дрожу.

Но дрожь теперь какая-то совсем другая. Глубже. И Авдеев тут вообще не причем. Просто сегодня я стала опасно открытой. Разрешила ему пройти через все замки, хотя он бы и так прошел, потому что — это же Его Грёбаное Величество. Он не спрашивает разрешения. Не станет робко стучать в дверь — он просто делает так, чтобы все в этом мире добровольно упало ему в руки. Даже я и все мои защиты.

И там, где теперь нет ни одной целой стены — слишком много воздуха. И горького дыма.

Как будто я сейчас вообще вся из детства.

Папа.

Его руки.

Крик.

Брызги. Не воды. Красного.

Я зажимаю уши. Качаюсь взад-вперед.

Нет. Нет. Нет. Нет.

Я не хочу это вспоминать. Не хочу это помнить. Не хочу чувствовать себя десятилетней, под лестницей. С закрытыми глазами и ушами, с дурной считалкой в голове, но почему-то от нее еще страшнее: «Жил на свете человек, скрюченные ножки…»