— А она тебя чем разжалобила, а? — Виктория хрипло ядовито смеется.

— Ничем, — усмехаюсь. — Просто хорошо трахалась. Как я люблю.

Виктория так и замирает с открытым ртом.

А я на секунду фиксирую, что голос, которым я произнес эти слова, все еще мой, но того, другого Вадима. Который не страдает ебучей рефлексией, принимает решения сразу и резко, и никогда о них не жалеет. Я этого мудака пиздец как не люблю, но…

Привет, дружище, давно не виделись, блядь.

— Нет, — мотает головой Вика. — Только не говори, что вы…

— Я пришел сюда не мою еблю обсуждать, Вик. Нахуя напиздела, Вик? Ну вот просто — на хуя? Я бы и так помог, Кристина каким боком в наши с тобой претензии к Таранову?

Она еще пару секунд приходит в себя.

Всегда была страшно ревнивой, всегда этим все портила.

А я — мудачье. Я знаю, что ей сейчас пиздец больно, что ей предпочли молодую, резвую, красивую. Да еще и с таким «бэкграундом». Вообще плевать. Все мы платим за свои неоправданные ожидания.

— Она все знала, — ее голос окончательно превращается в змеиное шипение. — Она все видела, Вадим! Не раз и не два! Видела, как ее обожаемый папаша колотил меня, стегал ремнем так, что кровь с полов даже клининг не мог отчистить! Эта мелкая дрянь просто… стояла и смотрела. Молчала. Даже ни разу не попыталась мне помочь. Ни разу!

— Мелкая? — уточняю на всякий случай.

— Это все, что ты услышал?! — бесится Вика.

— Пытаюсь понять, о чем речь.

— Речь о том, что Кристиночка — папашино отродье! — Она выплевывает это так безапелляционно, как будто Крис стоит рядом. — Она получила ровно то, что заслужила! Хочешь правду, Вадим? Я ненавидела ее даже больше, чем его! Таранов хотя бы не прикидывался сладкой булочкой и не хлопал невинно глазками, когда брал в руки ремень! И когда он сдох, я поняла, что не хочу видеть ее рядом. Не хочу жить с ней под одной крышей, становиться хорошей великодушной мачехой. И да — я соврала про деньги! Потому что пожить в грязи, поваляться в собственной боли — это меньшее, что она заслуживала за свое молчание!

Виктория срывается в слезы. Плачет навзрыд, безобразно размазывая по лицу дорогую косметику и дешевую жалость.

А я сижу и смотрю. И не чувствую ничего. Ни сожаления, ни сочувствия.

Только какое-то в конец глухое, брезгливое равнодушие.

— Успокойся, Вик, мне, честно, плевать на твои слезы.

Возможно, она не сказала каких-то вещей открыто, но услышанного мне достаточно. Иногда хватает и обрывков, чтобы собрать общую картинку.

Ничего из этой Викиной истории ее не оправдывает.

Как, впрочем, не оправдывает и Кристину.

Я встаю. Затягиваюсь горечью и, прикинув, оставляю сигарету на краешке блюдца с чашкой ее почти остывшего кофе.

Поправляю пиджак.

Иду к двери, но окрик Вики заставляет остановиться.

— Ты зря думаешь, что эта сука говорит тебе правду, — догоняют в плечо ее предупреждение. — Зря ведешься на эти невинные глазки и сладкий рот. Она — Таранова, Вадим. Та-ра-но-ва! Эта гнилая кровь отлично умеет только одно — пробираться под кожу, отравлять, а потом — бить в спину. Если она залезла в твою койку, значит, ей что-то от тебя нужно.

Знаю, Вик, до сих пор детокс делаю, потому что Таранова, блядь, в крови.

— Хотя… — продолжает Вика. Даже мой предупреждающий вдох не заставил ее заткнуться. — Я, кажется, знаю, зачем она расставила для тебя ноги, раз ты вдруг появился здесь как рыцарь в сверкающих доспехах. Не ту принцессу спасаешь из башни, Вадим.

Когда женщины на эмоциях несут всякую чушь — это можно простить.

Я обычно пропускаю мимо ушей, не фиксирую мозг на том, что мелет не язык, а обида или раненое эго.

Но последние слова Вики — это ни хуя не про эмоции.

Это попытка сделать из меня идиота.

Очень прицельная. Очень… удачная, если разобраться.

— Кстати, — я открываю дверь, переступаю порог. — Чуть не забыл предупредить. С твоими счетами возникла небольшая заминка. Федеральная служба по финансовому мониторингу инициировала проверку всех активов. Обычная процедура, но… затяжная. Так что твои деньги зависли. На неопределенный срок.

— Что? Ты не можешь… — Виктория становится бледной, как смерть.

— Могу, Вик. Я все могу. — Усмехаюсь и пожимаю плечами. — На твоем месте я бы не рассчитывал, что дело решится быстро. Бюрократия. Сама понимаешь. Пара лет… Может, года три, м-м-м?

Именно столько было у Кристины.

Конечно, Вика не в такой безвыходной ситуации, но для нее этот удар намного сильнее.

Я выхожу, уже больше не оглядываясь. Оставляю ее наедине с разбитыми надеждами и истерикой.

Пусть захлебнется в них.

По дороге домой звонит Дэн. Отчитывается, что ноутбук готов.