— Потому что вам хочется привлекать внимание. Настолько сильно, что ради этого вы готовы рискнуть здоровьем.

Ублюдок.

Я слишком поздно понимаю, что сжимаю в кулаки лежащие на коленях ладони.

И что Авдеев это фиксирует. Потому что эта проклятая дорогущая тачка едет как будто сама по себе, слушается его, как покладистая кошечка, и он может спокойно одновременно и управлять ею, едва касаясь руля, и ловить каждый беззвучный сигнал моего тела.

Нужно признать — окончательно меня предавшего.

Размякшего в тепле шикарной тачки.

Покоренного, блядь, этой поркой.

Его Императорство делает чуть более резкий поворот руля, будто проверяя мою реакцию.

Я поджимаю губы, прикусываю щеку изнутри, чтобы не выдать на секунду ёкнувшее сердце.

— Я не завожу романы на работе, Барр.

Моргаю. Чувствую, как замирают легкие. Сердце на мгновение перестает качать кровь, но щеки и уши, и, кажется, даже роговицы, начинают густо краснеть.

Значит, вот так. Прямо. Лоб в лоб.

Это еще одна проверка?

Спокойно, Крис, к нему на шею ты не вешалась, в трусы не лезла.

Это просто блеф.

— Очень рада за ваши жизненные установки, Вадим Александрович, но причем тут я? — Вот так, спокойно, сдержанно, как «кирпич». — Мне приложить эту ценную информацию к завтрашней аналитике? В контексте повышения цен на…

— Злитесь, что вас настолько легко считать? — перебивает Авдеев.

Я чувствую, как в груди вспыхивает злость. Наглый, самоуверенный ублюдок.

— Для человека, который не заводит романы на работе, вы слишком пристально следите за тем, что я ношу, Вадим Александрович, — отбиваю его пас, хотя с каждым разом это все сложнее.

— Вам льстит эта мысль, Барр? — Его голос звучит с насмешкой. Ни грамма обиды за мои слишком резкие ответы, попытки ужалить, найти в броне этого Смауга то самое место, где отсутствует бронированная чешуя.

— А вам льстит думать, что каждая женщина в радиусе ста метров мечтает залезть к вам в постель?

— Разве я сказал «каждая»? — уже с откровенной издевкой.

— Ах да, только те, на чьи ноги вы вынуждены смотреть, превозмогая боль и страдания!

— У вас красивые ноги, Кристина, — улыбается, но не мне, а лобовому стеклу. — И вы подаете их так же хорошо, как и свои профессиональные навыки. Обычно это срабатывает?

Я не знаю, как ему это удается, что после двух щедрых комплиментов мне хочется только одного — срочно их с себя смыть.

Он меня тупо разводит.

Господи, играет как с маленькой, даже не в пол силы, а примерно так же небрежно, как рулит «Бентли».

Хочет, чтобы я смутилась? Растерялась?

А я страшно злюсь, и хоть обычно злость сильно путает мысли, на этот раз она отрезвляет.

Чёрта с два!

— Обычно это классифицируется как сексуальное домогательство, Вадим Александрович, — говорю с таким звенящим пренебрежением, что даже гордость за себя берет.

Этот удар я отбиваю хорошо.

— Подайте на меня в суд, — его голос ровный, но в уголках губ спряталась ирония абсолютно уверенного в своей победе хищника.

— Любите нагибать женщин? — Я снова чертовски бешусь, потому что этот словесный пинг-понг стремительно приближает мое поражение.

Авдеев молчит ровно три секунды. А потом расслабленно, беззастенчиво, почти с удовольствием «кается»:

— Только дерзких.

«Бентли» тормозит около моего ЖК.

Авдеев смотрит на мои губы чуть дольше, чем нужно.

А я — смотрю на его.

И в теплом максимально комфортном салоне для меня вдруг заканчивается весь кислород.

Дышать реально нечем.

На губах вист болезненное: «Трахни меня, черт, просто трахни меня!»

Я плыву совершенно бесстыже.

Как сучка.

Но мозг каким-то образом аккумулирует остатки здравомыслия и я, как будто со стороны, слышу собственное ровное, хамоватое:

— Хорошо, что я глупая, а не дерзкая.

Я буквально с позором сбегаю из машины, слыша в след его все такое же безучастное и ленивое:

— У вас завтра отгул, Барр. Чтобы я вас в офисе не видел.

Ненавижу его.

И хочу до усрачки.

Утро следующего дня можно смело озаглавить «Как просрать гениальный план».