Знает ли он, как выглядят пенисы после обрезания? Я боялся, что так страстно желая найти жертву, он просто может сказать, что нашёл то, что искал.

Но этого не произошло. Он отпустил мой пенис с видом разочарованного ребёнка. Поправил очки и повернулся к «чёрному»: «Ein gewohnlicher Schwanz». [35]

Но он был совсем не удовлетворён, поэтому снова пересмотрел мой документ и приказал «чёрному» проверить мой украинский язык и происхождение. Тот расспрашивал о родителях, школе, товарищах, вероисповедании. Потом сказал перекреститься, что я и сделал, притрагиваясь тремя пальцами ко лбу, животу, правому и левому плечам, сопровождая это «во имя Отца, и Сына, и Святого духа, аминь». Наконец потребовал, чтобы я прочитал «Отче наш» и «Богородица». Я пропел их с уверенностью святого. Застёгивая ширинку, я предложил им ещё и «Верую».

Я стоял на пустых рельсах и прислушивался к далёкому свисту поезда, который растворялся на горизонте. С ним исчезала моя надежда провести Пасху с матерью. Другого поезда в Явору не было, разве что завтра. «Чёрный», который помогал гестаповцу проверять меня, сказал, чтобы я сел на первый поезд во Львов и забыл о Яворе. «Немцы очень нервные, - говорил он, - партизаны убили кого-то из ихних. Подозревают всех и каждого, задерживают заложников».

Он всё посматривал на мой Tissot и приговаривал, что таких «элегантных» часов он ещё не видел. Улыбаясь, он сказал: «Я обратил внимание на них ещё в туалете. Знаешь, если бы не я, немец считал бы тебя евреем. В лучшем случае ты бы уже направлялся в Аушвиц. Я спас тебе жизнь. Это чего-то стоит. Разве нет?»

Я хорошо его понимал. Делать вид что нет, означало иметь серьёзные неприятности. Тогда не поможет ни «Отче наш», ни «Богородица». Я снял свой Tissot и отдал ему. Он взял часы как свои и безразлично застегнул на запястье. С лукавой улыбкой он сказал: «Сейчас 12.30, поезд во Львов отправляется через два часа. Я до этого времени буду обеспечивать твою безопасностью».

Когда прибыл поезд, я ощутил облегчение, потому что имел странное предчувствие, что «чёрный» ежесекундно может вернуться и сказать, что никогда не видел такого прекрасного пиджака.

Во Львове я бесцельно бродил по улицам. У меня не было настроения с кем-нибудь встречаться, а самое меньшее - с пани Шебець. Вместе с чувством бессилия во мне закипала ярость на всех и всё. «Тот недоумок, лакей в дешёвой униформе, - думал я, - даже он имеет надо мной власть. Я покорно отдал ему свой Tissot».

Я остановился возле кафе «Cafe de la Paix». Я обратил внимание на пирожные. Между ними был «Наполеон» - настоящий наполеон, с толстым слоем крема, толще, чем недоеденный наполеон во время моего допроса в Монтелюпе. Но в той же витрине висела табличка «Nur Fur Deutscher - Только для немцев».

Словно лавина нахлынула на меня - вроде жизнь не могла существовать без «Наполеона».

В Cafe заходили через вестибюль гостиницы «Жорж». Я выпрямился, поправил галстук, принял самоуверенный вид и твёрдой походкой направился к дверям. Не обращая внимания на другую табличку «Nur Fur Deutscher», я прошёл мимо швейцара, смотря ему прямо в глаза. Он поприветствовал меня, говоря Guten Tag!

В вестибюле я повернул направо и зашёл в Cafe. Это было лучшее кафе во Львове. Говорили, что тут посетители получали сладости и выпивку без карточек.

Не успел я и глазом моргнуть, как передо мной появилась официантка в чёрной юбке и белом фартучке.

– Вы один?
– спросила она по-немецки.

– Ja, - ответил я, стараясь выглядеть как можно более самоуверенно.

Осмотрев зал, она указала мне на небольшой круглый столик в глубине. Оттуда мне было видно всю комнату, а также табличку на витрине «Nur Fur Deutscher».

Стены, оббитые панелями из красного дерева, величественные окна, пышная лепка на потолке с грандиозным канделябром посредине сначала оказали на меня нехорошее впечатление. Однако потом, когда я рассматривал людей за маленькими круглыми мраморными столиками и слушал приятную музыку, смешанную с приглушёнными голосами, эта атмосфера становилась всё более привлекательной.

– «Was wunscht der Herr?» [36]– в отличие от гестаповца, который проверял, или я не обрезанный, официально и учтиво спросила официантка.

Я ответил кратко: «Kremschnitte und eine Tasse Kaffe». [37] Я старался как можно лучше произносить слова - мне пригодились занятия по немецкому языку в Монтелюпе. Через мгновение пирожное и кофе стояли передо мной. Я не мог удержаться - мгновенно проглотил «Наполеон» и заказал ещё один. На этот раз, чтобы не возбуждать подозрений, я кушал медленно, кусочек за кусочком, запивая кофе.

Левее за столом сидела женщина с белыми волосами до плеч. Я не видел её лица, потому что она сидела ко мне спиной. Её спутником был военный, офицер с Железным Крестом на шее. Когда он повернул голову, я увидел, что у него не хватает части левой щеки.