– Я всю ночь была здесь, ясно?

– Ох, Нина, – простонала Леони. – Скажи мне, что ты просто проголодалась и выходила перекусить.

– Ага, – кивнула Нина, заворачиваясь в халат, – только при этом сильно испачкалась.

Она нырнула под одеяло, и ровно в ту же секунду дверь распахнулась, снаружи хлынул свет. Нина приняла вид внезапно разбуженного человека.

– Что такое?

Шурша сарафанами, в комнату бесцеремонно вошли две девы-хранительницы. Из келий сверху тоже доносились голоса и хлопанье дверей – проверяющие будили всех. Хорошо хоть, не только мы под подозрением, подумала Нина. Может, они решили, что одна из послушниц бегала на свидание к солдату?

– В чем дело? – осведомилась Леони.

– Молчать, – приказала монахиня. Она подняла фонарь повыше и обвела глазами помещение.

Обе, Нина и дева-хранительница, заметили это одновременно – грязный след на полу, возле кровати.

Проверяющая передала фонарь напарнице, откинула крышку Нининого сундучка и, порывшись в нем, извлекла на свет испачканные сарафан и блузку.

– Откуда у тебя форма послушницы? – потребовала ответа она. – И почему в грязи? Я сейчас приведу матушку!

– Я здесь. – Мать-хранительница стояла в дверном проеме. Ее круглое лицо выражало суровость, руки были сложены поверх нагрудника темно-синего шерстяного сарафана. – Энке Яндерсдат, будьте добры объясниться.

Не успела Нина открыть рот, как за спиной настоятельницы появилась Ханна.

– Это моя форма.

– Что?

– Моя, – виновато повторила мертвенно-бледная Ханна. Ее волосы пышными золотисто-рыжими волнами были рассыпаны по плечам. – Я без разрешения каталась верхом и упала с лошади.

Мать-хранительница подозрительнон прищурилась.

– А почему ты прятала одежду здесь?

– Я знала, что в моей комнате ее сразу найдут. Хотела тайком постирать.

– Хочешь сказать, вдова Яндерсдат не заметила в своих вещах эту грязную кучу?

– Мила обещала подержать ее у себя, пока я не смогу заняться стиркой.

Мать-хранительница посмотрела на перемазанный сарафан.

– Грязь совсем свежая.

– Я каталась сегодня утром. Сами видите, форма моего размера, Миле она велика. Вина полностью лежит на мне.

– Это так? – обратилась настоятельница к Нине.

Нина перевела взор на Ханну.

– Отвечайте!

Нина молча кивнула.

Мать-хранительница тяжело вздохнула.

– Обыск закончен, – объявила она монахиням. – Ханна, ты даже не представляешь, как сильно меня разочаровала. Я вынуждена немедленно написать твоему отцу.

– Да, матушка, – сокрушенно отозвалась та. Печаль в ее голосе была непритворной: ради спасения Нины Ханна поставила под угрозу свое будущее в монастыре.

– А вы, вдова Яндерсдат, здесь затем, чтобы обучать Ханну земенскому языку, а не потворствовать ее хулиганским выходкам. Я пересмотрю свое решение о ваших совместных занятиях.

– Да, матушка, – покорно ответила Нина, глядя, как девы-хранительницы выводят Ханну в коридор и закрывают за собой дверь.

Леони плюхнулась на подушки.

– Очень надеюсь, твоя вылазка на завод того стоила.

Нина тоже легла в постель. В крови бурлил адреналин.

– Еще как стоила.

Она запомнила взгляд Ханны, когда ту уводили прочь. Девушка явно хотела получить ответы на свои вопросы. Нина подумала о наказании, которое ждет послушницу, о том, чем обернется для нее письмо Матери-хранительницы отцу. Нина понимала, что обязана Ханне – может быть, даже жизнью. И уж чего точно Ханна заслуживала, так это знать правду.

Помоги нам.

Только вот Нина не может эту правду открыть.

Зоя предполагала, что их проводят в гостевые покои, однако Юрис и Григорий исчезли, а стол и стулья, по мановению руки Елизаветы, ушли в землю. В следующий миг вокруг троицы выросли новые стены. Песок завихрился, начал изгибаться дугой. С трех сторон в этом новом помещении возникли дверные проемы, все три безжизненного, блеклого цвета старых костей.

Зоя сомневалась, что она долго это выдержит. Мир словно бы вспороли.

– Сожалею, что мы не можем разместить вас более комфортно, – сказала Елизавета, – но здесь вообще мало удобств. Постарайтесь отдохнуть.

Зоина комната напоминала опочивальню в старинном замке: стрельчатые окна, перед большим камином – массивные кресла с кожаной спинкой, огромная кровать под бархатным балдахином. При этом, собственно, стекла в окнах не было, как не было никакой кожи и никакого бархата. Все до последней мелочи – из мелкого песка; все – того же унылого цвета плавникового леса. Огонь за каминной решеткой мерцал синим, как жуткое пламя в пасти дракона. Комната-призрак. Рука Зои непроизвольно потянулась к запястью. Нужно поговорить с Николаем.