Легион.

Мой сильный, мрачный, потрясающе красивый Легион.

Но это не он. Больше нет.

В его глазах не сверкает серебро, подсвеченное звёздами, мерцающими в ночном небе. Они полностью чёрные. И он не смотрит на меня так, будто я его солнце и луна. Как будто он вообще меня не видит. Его улыбка неправильная, походка неправильная, всё в нём неправильное.

Это не демон, которого я люблю. Это Многие души.

— Привет, малышка, — тянет он. Этот леденящий кровь голос… он проникает мне под кожу. Это самое пугающее, что мне доводилось слышать.

Первым моим порывом было умолять, просить. Но это ничего не даст. Это только раззадорит их. Они получают удовольствие от человеческой слабости. А я не человек.

— Отпустите его, — требую я, собирая всю свою решимость.

Они смеются, и многослойные голоса сливаются воедино, царапая позвоночник. Они обнажают клинок и прижимают его к моей груди. Затем одну за другой они расстёгивают пуговицы на моей белой рубашке, пока я не остаюсь обнажённой. Я бьюсь в оковах.

— Я убью вас, — шиплю я. — Всех вас. Каждого. Я убью вас сама.

Многие поворачивают лезвие в ладони, прежде чем опустить нож на мою кожу. Улыбаясь, они медленно проводят заострённым кончиком по моему соску. Мне приходится сглотнуть желчь, чтобы не подавиться.

— Какая хорошенькая девочка, — с отвращением размышляют они. — Наверное, внутри такая же хорошенькая, да?

Затем, без предупреждения, они царапают мою грудь краем лезвия, и я вскрикиваю. Я изо всех сил стараюсь сохранять самообладание, но вид того, как они подносят нож к своим губам — к тем губам, которые я мечтала снова поцеловать, — и пробуют на вкус мою кровь, полностью выбивает меня из колеи. Они закрывают глаза и одобрительно стонут.

— М-м-м, мы чувствуем вкус Серафима в твоей крови. Мы будем наслаждаться тобой, — бормочут они. — Каждым кусочком и каждой каплей. Не кричи. Твой возлюбленный тоже будет пировать.

Мой возлюбленный.

Он всё ещё там, ещё жив среди Многих.

У меня раскалывается голова, но я пытаюсь пробиться сквозь липкую тьму, напрягая все умственные способности. Кровь течёт из носа и попадает в рот, но я даже не чувствую металлического привкуса из-за горечи ярости на языке. Они не получат его. Не получат меня.

В темноте есть крошечное пятнышко света, но оно ускользает от меня. Оно мерцает, и сияние угасает, как умирающая звезда. Мой Легион. Я должна достучаться до него, даже если для этого потребуется вся сила. Даже если это будет последнее, что я сделаю. Если смогу просто прикоснуться к нему и дать понять, что я здесь и борюсь за него, может, этого будет достаточно, чтобы вернуть его.

Многим доставляет огромное удовольствие мучить меня… прикасаться ко мне. Они прижимают нож к моей груди и животу, достаточно сильно, чтобы проткнуть кожу и посмотреть, как стекает кровь. Они перестали слизывать её с лезвия и теперь просто наклоняются, чтобы слизать её с меня, уделяя особое внимание соскам. По коже бегут мурашки, и я чувствую, что меня вот-вот стошнит, но просто закрываю глаза, отказываясь признавать боль и унижение. Они сходят с ума от жажды крови, и я — главное блюдо. Так что они могут резать меня, пока не доберутся до костей, но я не остановлюсь. Возможно, это мой единственный шанс.

Многие переходят к штанам, и при виде моей обнажённой плоти их возбуждение даёт мне шанс приблизиться к крошечному проблеску света. Чем ближе я к нему, тем сильнее он мерцает, словно тоже изо всех сил пытается установить контакт. Я так близко… так близко, что чувствую тепло угасающего звёздного света. Боль от свежих порезов на внутренней стороне бёдер ничто по сравнению с мучительной потребностью добраться до него. Я знаю, что этот свет — Легион. Должен быть. И когда я чувствую, как испачканные кровью пальцы Многих гладят мои нежные складки, я бросаю всё в него — боль, стыд, ярость — я использую всё, чтобы вытянуться как можно дальше, превратившись в стрелу, которая вонзится прямо в сердце этого света.

Я отбрасываю боль и отдаю её ему, потому что он намного важнее моей плоти и костей. Я истекаю кровью ради него. И я отчаянно надеюсь, что моей жертвы хватит, чтобы подарить ему жизнь.

Прикосновения прекращаются. Нож со звоном падает на пол. И когда я открываю глаза, вижу Легиона. Но это не он. Не такой, каким я его помню. Не такой, каким должен быть. Его кожа пепельно-серая, щёки ввалились. Вокруг глаз, которые кажутся безжизненными, появились тёмно-фиолетовые круги. Губы сухие и потрескавшиеся, на коже видны повреждения.

Он умирает.

— Иден, — выдыхает он хрипло, будто кричал несколько часов, а может, и дней. — Иден, я… прости меня.

Он спешит развязать меня и натянуть разорванную одежду, но он так слаб и избит, что эти действия, кажется, отнимают у него все силы. Я быстро сажусь, не обращая внимания на раны, и беру его лицо в ладони.

— Что они с тобой сделали? — Мои губы дрожат, а голос срывается от рыданий. — Легион… что они сделали?