— Повтори это еще раз, только серьезно, — он понижает голос до вызывающего дрожь хрипа.

Его большая рука крепко сжимает мой затылок, пока моя голова не откидывается назад. В животе все переворачивается. От хорошего. От странного.

От волнующего.

Горячие губы находят точку пульса на моей шее. От прикосновения по моему телу пробегает дрожь. Глубокий стон наполняет воздух. К своему ужасу, я понимаю, что это мой собственный.

Мои бедра плотно обхватывают его талию, желая получить трение или что-то еще.

Что угодно, лишь бы погасить жжение, охватившее меня.

Англичанин присасывается к чувствительному месту на моей шее, слегка покусывая. Мой живот сводит от нетерпения.

Глаза закатываются к затылку, требуя еще больше, что бы ни происходило. Несмотря на свое странное состояние, я различаю наши с отцом фотографии, разбросанные по полу.

Отец.

Одна только мысль об этом словно обдает меня ледяной водой.

Я пытаюсь оттолкнуть незнакомца. Он крепче прижимает меня к себе. Я кусаю его за руку. Сильно.

В итоге он сам отталкивает меня. Ледяной взгляд его глаз падает на меня с выражением абсолютного раздражения.

— Какого хуя ты кусаешься?

Я встаю на нетвердые ноги. Дыхание прерывистое. Место на моей шее, где он сосал, все еще горячее и покалывает.

Я поворачиваюсь к нему спиной и разглаживаю свой сбившийся халат. Затем наклоняюсь, чтобы поднять фотографии и альбомы. Стыд и смущение обжигают мои щеки. Если бы не отцовские снимки, неужели я позволила бы этому незнакомцу овладеть мною?

Хуже того, я хотела, чтобы он овладел мной.

Merde (с фр. Дерьмо).

Мне нужна серьезная консультация.

И множество.

Я виню гормоны и то, что чертовски долго была одна. В этом есть смысл.

Возможно, нужно больше гулять и перестать быть такой затворницей.

— Это твой отец?

Глубокий голос сзади напугал меня до смерти. Я знала, что он все еще там, но не предполагала, на сколько он близок, что его тепло разливается по моей спине.

— Это не твое дело. — Я обернулась, прижимая фотографии к груди.

У каждой семьи есть свой секрет. У моей — отец.

— Вообще-то, мое дело, поскольку теперь это моя комната. — Мужчина подходит ближе. При движении он не издает ни звука, что так противоречит его внушительному телосложению. Ловкий. Сильный. Скрытный. Все, чем должен быть убийца.

И я растаяла в его объятиях, как идиотка.

Он продолжает приближаться ко мне, и я не могу не сделать шаг назад. Я в порядке, пока он не прикасается ко мне. Я ни за что не останусь в этом неизвестном, пугающем состоянии.

Но и возбужденном. Ты забыла про возбуждение.

Я стряхиваю его голос, когда он наконец останавливается, но не раньше, чем врывается в мое личное пространство. Если это тактика, чтобы запугать меня, то она работает. Его запах и рост ошеломляют меня. Я отнюдь не маленькая; я всегда была самой высокой среди своих коллег-женщин, но его размеры и рост заставляют почувствовать себя такой малюткой. Все мои усилия уходят на то, чтобы перестать любоваться его грудью и татуировками и сосредоточиться на его лице. Эти непокорные светлые пряди так и просятся в руки.

Я прочищаю горло:

— Часто ли у тебя бывают приступы?

— Это не твое дело, — он отвечает ухмылкой, которую хочется стереть с лица.

Он меня раздражает.

— Если живешь под моей крышей, мистер... — я нахмурилась. — Как тебя зовут?

— Ворон.

Как у него на спине. Я постукиваю ногой по полу.

— Это не имя.

— Для меня – да. — Он указывает на дверь. — Если закончила допрашивать меня, то уходи.

Раздражение мгновенно выплывает на поверхность. Почему он всегда знает, на какие кнопки нажимать? Я не знаю, как перестать его провоцировать.

Поэтому обхожу его, прижимая к груди фотографии отца, и намеренно задеваю его больное плечо.

— Не то чтобы я хотела оставаться рядом с тобой.

Он сжимает мою руку, вынуждая остановиться. Ощущения, возникшие ранее, снова дают о себе знать. Горячее дыхание щекочет мне ухо, когда он наклоняется ко мне, чтобы прошептать:

— Похоже, ты не думала об этом, когда стонала в моих объятиях.

Мои глаза расширяются. Тысячи возражений застревают у меня в горле, но ни одно из них не выходит наружу. Я благодарна судьбе, потому что первой реакцией была бы болтовня.