Я некоторое время изучаю его черты лица, восхищаясь тем, насколько они тонки и симметричны, и удивляясь тому, как богатый парень, выглядящий как модель из GQ, занимается тем, чем он занимается.

— Какая у меня свобода действий? Потому что я знаю, что ты мистер Секретность и обычно не отвечаешь на вопросы.

С задумчивым видом Коул медленно проводит большим пальцем взад-вперед по моей щеке.

— Могу я сначала спросить тебя кое о чем?

— Да.

— Ты моя?

У меня перехватывает дыхание. Грудь сжимается. Если я заплачу, то буду корить себя.

— Ты знаешь ответ на этот вопрос.

— Я хочу услышать, как ты это скажешь.

— Я думала, ты не веришь в отношения?

— Не верю. Но ты украла мое сердце в первую же ночь, когда мы встретились, и я наконец понял, что сопротивляться тебе бесполезно. Каждый раз, когда тебя вижу, я словно впервые вижу солнце.

Закрываю глаза и напоминаю себе, что нужно дышать. Коул гладит меня по волосам, пока я не успокаиваюсь настолько, чтобы снова заговорить.

— Я бы солгала, если бы сказала, что хочу кого-то еще, кроме тебя. Или могу думать о чем-то другом. Ты взял мой мозг в заложники.

— Заложник — это хорошо.

— Нет, это не так. Заложник — это плохо. Заложник — это когда что-то или кого-то удерживают против его воли.

— Открой глаза.

Когда я это делаю, он смотрит на меня с таким обожанием, что у меня сердце замирает.

Глаза блестят, и Коул тихо говорит: — Я имел в виду, что это хорошо, потому что ты тоже взяла в заложники и мой мозг. И мое сердце. И мою душу. То, что от нее осталось. Все это твое, если ты захочешь.

Я снова закрываю глаза. Когда я говорю, мой голос срывается.

— Черт побери.

— Что?

— Я влюблена в Тони Сопрано, и все знают, что с ним случилось в конце.

Коул притягивает меня к себе и крепко обнимает, просунув под меня руку, чтобы я оказалась в объятиях. Затем он перекидывает ногу через обе мои, и я оказываюсь полностью окружена его теплом и силой.

Прижавшись к моей шее, он вздыхает.

— Я мечтаю о твоем запахе, — шепчет он. — Хотел бы я воспроизвести его, поедая одеколон и цветы, как тот идиот Флорентино.

Я поднимаю голову и смотрю на него, приподняв брови. Он закатывает глаза.

— Да, я читал «Любовь во время холеры». Эмери сказала, что это твоя любимая книга. Но должен сказать тебе, детка, я никогда в жизни не читал такого депрессивного дерьма. Когда закончил, мне уже нужен был рецепт на ксанакс.

— Ты говорил обо мне с Эмери?

Вместо ответа он кривится.

— Когда?

Коул нехотя признает: — В тот день, когда ты стала моей помощницей.

— После того, как я сказала тебе, что это она направила меня на работу?

— Да. Но не сердись на нее, она не ответила ни на один из десяти тысяч моих вопросов о тебе, кроме того, какая у тебя любимая книга. Она сказала, что вместо этого я должен поговорить с тобой.

— Это удивительное предложение, учитывая, что разговоры — твое самое нелюбимое занятие.

— Не самое любимое.

— Нет? А что тогда?

Он отвечает совершенно беззаботно.

— Выводить пятна крови с белого коврового покрытия.

Когда я в ужасе молча смотрю на него, он усмехается.

— Я шучу.

— Я сейчас не в настроении для черного юмора, Коул. Пожалей меня.

Он укладывает мою голову себе на плечо и целует мои волосы.

— Боже, как хорошо.

Я снова закрываю глаза, кладу руку на центр его груди и считаю удары его сердца, пока не дохожу до шестидесяти. Затем вздыхаю и прижимаюсь к нему поближе, надеясь, что этот человек, которым я так очарована, однажды не станет объектом документального фильма о настоящем преступлении.

Коул гладит меня по спине и волосам, время от времени останавливаясь, чтобы поцеловать меня в щеку или лоб. Он такой нежный и милый, что почти невозможно примирить эту его сторону с другой, о существовании которой я знаю.

С той стороной, где живут все его монстры.

Спустя долгое время он спрашивает: — Ты в порядке?

— Да. А это значит, что меня, вероятно, следует заключить в тюрьму.

Он знает, что я имею в виду.

— Ты не опасна для общества, только потому что можешь принять темноту легче, чем другие люди.

— Не знаю, правильное ли слово «принять». Скорее, принять с распростертыми объятиями.

— У тебя не было угрызений совести из-за других.

— Нет, но Боб мне немного ближе, чем другие. И я не мучаюсь угрызениями совести из-за него. Я рада, что он уехал.