Аида еще больше напряглась. Кто-то ей уже говорил про фейерверк в День Морского флота. Вернее, про его отсутствие.

Она бы и дальше перечисляла недостатки и преступления питерских градоначальников, если бы не появился Майринг в полосатом махровом халате.

— Соня завела любимую пластинку! — подмигнул он Аиде.

— Вот сволочь! — возмутилась Софья. — Пойди лучше на кухню спроси все ли готов к нашему чаепитию.

— Он меня постоянно прикалывает! — пожаловалась она, как только Марк вышел за дверь. — Как жена с ним столько лет прожила, не понимаю! Я бы и года не вынесла! Конечно, он человек с юмором, но всему есть границы! Он может меня опозорить перед людьми!

Аида упорно молчала, она уже пожалела, что пришла сюда. Надо было позвонить и вежливо отказаться. Нет ничего хуже, когда при тебе ссорятся супруги, и тем более любовники.

На балконе установили специальный стол и водрузили на него огромный самовар. Кухарка бросала на бывшую пленницу уничтожающие взгляды.

Все суетились вокруг предстоящего чаепития, а она, будто пригвожденная к креслу, оставалась сидеть в гостиной. Ее уже не смущали ни убийственные взгляды кухарки, ни сарказм поднадоевших друг другу любовников. Аида почувствовала опасность. Это всегда приходило внезапно, как запах серы от нечистого. Она бы обязательно обратилась к врачу, если бы хоть раз ошиблась.

— Ты так и будешь здесь сидеть? — обратился к ней Май-ринг. — Наверху уже все накрыто.

Кроме них в гостиной никого не было, и она бы могла признаться Марку в своих опасениях, но побоялась выглядеть смешной. Сомнамбулой поднялась из кресла и последовала за ним.

— Я нахожу затею довольно опасной, — высказалась она уже на балконе.

— Чего ты больше боишься: сквозняка или папарации? — пытался острить Майринг, но она видела, что ему тоже немного не по себе.

Аида наотрез отказалась сесть лицом к Невскому, как предложила ей хозяйка, и устроилась за самоваром, лицом к реке.

Они приступили к трапезе, обменявшись собственными прогнозами погоды в Петербурге на конец сентября.

— А где вы будете справлять Миллениум? — с умным видом поинтересовалась Софья.

— До него надо дожить, — со всей присущей ей серьезностью ответила Аида. — До наступления нового тысячелетия еще целых пятнадцать месяцев.

— О! Вы относитесь к разряду скептиков! Мы с Марком отметим Миллениум через три месяца. Правда, Марк? А вы ждите еще пятнадцать…

— Она права, — принял он сторону Аиды. — И все эти рекламные фишки рассчитаны на дураков и невеж.

— Вы слышали, Инга? Он назвал меня дурой и невежей! — Соня презрительно улыбнулась.

— Прекратите ругаться при мне, а то я сейчас уйду! — Больше всего ей хотелось сделать именно это. — Как два старых еврея, право.

— Откуда ты знаешь про старых евреев? — невесело засмеялся Марк.

— Я как-то целый год прожила в еврейской семье.

— Ты никогда не рассказывала. А мне это очень интересно!

— Да что рассказывать, — неожиданно смутилась Аида. — Это было в Оренбурге, семь лет назад. Меня подобрала на улице пожилая еврейская чета.

— Как подобрала? — удивилась Соня.

— Мне нечего было есть и некуда было пойти погреться, а мороз стоял около тридцати градусов. И я решила замерзнуть. Просто взять и замерзнуть. Села в сугроб и закрыла глаза. И все. Очнулась в комнате, натопленной так, что сказала себе: «Вот я и в аду!». Дом у старичков был деревянный, с русской печью. Я лежала под ватным одеялом, абсолютно голая, а по телу растекался жар. У меня поднялась температура. Зато по иронии судьбы я ничего себе не отморозила.

Старичков звали Самуил Яковлевич и Дина Яковлевна, будто брат и сестра, они и внешне были очень похожи, и фамилии носили почти одинаковые Ростоцкий и Стоцкая. Они родились в маленьком местечке на Украине, и в детстве их даже путали, потому что Дину родители часто стригли наголо, боялись тифа. Поженили их совсем молодыми, в шестнадцать лет. По местечковым понятиям это уже считался поздний брак.

Во время войны они чудом спаслись и успели эвакуироваться на Урал с грудным младенцем. А после войны решили жить в Оренбурге, потому что возвращаться было некуда. Из родственников тоже никого не осталось.

Я полюбила этих милых старичков и, наверно, поэтому так долго у них прожила. Между собой они общались на идише и были поражены, когда я через три дня заговорила на их родном языке. Для меня это было делом пустячным, я ведь уже владела немецким. Трех дней вполне хватило, чтобы уловить некоторые отличия и жаргонизмы. Они приняли меня за еврейку и не желали слышать никаких возражений. Тогда-то я и поняла, что могу спокойно выдавать себя за представительницу другой национальности, и люди верят всему, что подано со знанием дела.