В зале было темно. Я включал свет по очереди, пока не осветил грушу и только ее. Подошел, достал из кармана бинты и начал привычным движением наматывать их на руки.

С этим движением вернулось и спокойствие. Прислонил кулак к груше, пробуя ее упругость и вес. Даже если груша была точной копией той, к которой ты привык, она всегда был другой. Ее формировали люди, что били ее каждый день. Сколько их было? Какого роста? Какой силы удары?

Каждый пробный джеб — это знакомство. Диалог кожи с кожей, кулака с кожей груши.

Я встал на носки, ускорился. С ростом скорости пришла и сила. Перед глазами вспыхнуло лицо Рен. Выражение, в котором я был для нее — никто.

Хук ударил по груше, и кости зазвенели от отдачи.

Вспыхнули изумрудные искры — те, что загорались, когда я целовал ее. Дразнили.

Я бил все быстрее и жестче. И звук ударов мгновенно швырнул меня в прошлое, прежде чем я успел что-то с этим сделать.

Я хлопнул дверцей пикапа и обошел его спереди, направляясь к дорожке. Знал, что за это Рен меня разнесет. Перехватил букет поудобнее, надеясь, что цветы смягчат ее — пионы в Сидар-Ридж достать почти нереально. Пришлось чуть ли не умолять флориста сделать специальный заказ.

Вдруг услышал визг шин и обернулся. По дороге мчался темный внедорожник, словно из ада вырвался. Придурки. Мне даже показалось, что вдали завыли сирены. Может, повезет, и кто-то из патрульных прижмет этих уродов к обочине и испортит им гонки.

Я снова повернулся к дому, ускоряя шаг. Но, дойдя до крыльца, замер. Дверь была приоткрыта — сантиметров на десять.

— Сверчок? — позвал я.

Толкнул дверь двумя пальцами.

— Ты дома?

Тишина. Я выглянул назад, думая, может, она вышла во двор, но нигде признаков ее не было.

В доме пахло запеченной с чесноком курицей. Я не удержался и хмыкнул. Очень надеялся, что нам не грозит пищевое отравление. Готовка у моей девчонки была далеко не на первом месте в списке талантов.

Но, увидев накрытый стол, я застыл. Все выглядело, как на развороте глянцевого журнала: скатерть без единой складки, зелень, переплетенная вокруг свечей и цветов, парадный сервиз — тот самый, что мама Рен доставала только по особым случаям.

Я невольно улыбнулся. Она говорила, что хочет, чтобы этот вечер был особенным. Черт, да разве она не понимала, что каждый миг с ней особенный? Мое любимое время — просто лежать с ней в кузове пикапа и смотреть на звезды.

Поднявшись на второй этаж, я прислушался, нет ли шума воды в душе. Но в доме стояла полная тишина.

Я почти бегом добежал до ее спальни и застыл. Там будто пронесся ураган. Разбитые рамки с фотографиями, смятая постель, подушки разодраны в клочья, перья разбросаны по полу.

— Рен! — крикнул я громче, чувствуя, как паника впивается когтями.

Ответа не было.

Сглотнув, я вытащил телефон. К счастью, в ее доме ловила связь, и сейчас я был за это чертовски благодарен. Нажал первый контакт в «Избранном». На экране высветилось «Сверчок» и моя любимая фотография: она, закинув голову, ловит последние лучи заката, счастливая от того, что наступает ее любимый час — сумерки. Она даже не знала, что я сделал этот снимок.

В трубке зазвенели гудки. И тут же — глухой, искаженный звук где-то в доме.

Холодный ужас пробежал по спине. Я двинулся на звук, перебирая в голове тысячи кошмарных вариантов. Заглянул в гостевую — звон отдалился. Вышел и почти сразу остановился у двери в ванную. Звук был здесь.

Я шагнул внутрь и мир рухнул.

Мозг отказывался принимать картину перед глазами. Как будто кадр из фильма ужасов.

Тело Рен лежало в неестественной позе, словно она пыталась прикрыться. А крови… Господи, ее было слишком много. Слишком, чтобы человек мог дышать.

Эта мысль подстегнула меня к действию. Я упал на колени, кости болезненно стукнулись о плитку.

— Рен! Ты меня слышишь?

Вспомнились обрывки из курса первой помощи, который я проходил, чтобы участвовать в поисково-спасательных операциях с отцом. Я прижал пальцы к ее шее, наклонившись.

Ни малейшего дыхания. Сколько раз я чувствовал ее тихие выдохи, когда она прижималась ко мне? Сейчас я отдал бы все, чтобы ощутить хоть один. Но — пустота.

Я вслушался, ловя слабое биение. Нашел — редкое, сбивчивое, слишком далекое от нормы.

Сирены звучали ближе, но все еще не там, где нужно. Я молился, чтобы поступаю правильно. Понятия не имел, что у нее с грудной клеткой — пуля? нож? — и понимал, что могу сделать хуже. Но без дыхания она не выживет.

Запрокинул ей голову, сделал два коротких вдоха. Затем поставил руки на грудь и надавил. Она не была хрупкой, но казалась такой… тонкие запястья, будто кости можно сломать без усилий. А я должен был давить сильнее.

Продолжая ритм, я смотрел на ее лицо, выискивая хоть малейший признак жизни. Но — ничего.