И когда я смотрела на Холта, то начинала думать, что, возможно, для него это оказалось даже хуже, чем для меня. Я про себя выругалась, почувствовав, как дрогнула моя решимость. Потому что, как бы я ни злилась на него, я все равно не могла перестать заботиться. Хотела утешить, облегчить его ношу.

— Одну ночь.

Глаза Холта метнулись ко мне:

— Одну ночь.

Я щелкнула пальцами, подзывая Шэдоу. Она поколебалась, но подошла.

— Пойду проверю, готова ли гостевая.

Она была готова. Я меняла там белье, когда Грей ночевала у меня после нашего киновечера. Но мне нужна была дистанция. Нужно было выдохнуть.

Я поспешила внутрь, юркнув в гостевую, как только смогла. Опустилась на кровать, чувствуя, как дрожат ноги:

— Что я наделала?..

Еще час назад я сидела в этом доме и говорила Грей, что он не может быть частью моей жизни. А теперь сама сказала, что он может остаться на ночь.

Шэдоу ткнулась головой в мою ладонь.

— Вот уж помогла… Просто бросься к нему, чего уж там.

Она шумно выдохнула и лизнула мне ладонь.

Я сосредоточилась на дыхании. Вдох на два. Выдох на два.

Я справлюсь одну ночь. Даже не замечу, что он здесь. А утром Холт уедет.

От этой мысли в груди разлилась тупая боль.

— Нет. Нет. Нет, — пробормотала я, поднимаясь. — Пошли.

Я прошлась по комнате, как сержант на проверке казармы: простыни чистые, аккуратно заправленные, сверху плед, у изножья — одно из бабушкиных лоскутных одеял.

Провела пальцами по разноцветным квадратикам и будто услышала ее голос: «Я знаю, тебе больно, пташка. И ты имеешь право на эту боль. Но подумай, как он сам себя порезал, когда ушел. Теперь он там, один, на другом конце света, и у него только призраки в компании».

Я никогда не верила, что он чувствовал жгучую боль, уходя. Но теперь видела это.

Он жил с этой болью каждый день. Это не стирало того, что он сделал. Со мной. С нами. Но я чувствовала себя чуть менее одинокой.

Смотря на собранное вручную бабушкино одеяло, я чувствовала, как часть злости уходит. Я пыталась за нее зацепиться. Злость делала так, что боль ощущалась не так остро.

Если я могла отвлекаться на раздражение, то тоска по тому, что могло быть, не сбивала меня с ног. Но придется отпустить. Потому что я не могла смотреть в эти полные призраков глаза и делать Холту еще больнее.

В дверь постучали, а потом она открылась.

— Рен, — позвал Лоусон, заходя внутрь.

Я вышла в прихожую, Шэдоу следом:

— Нашел все, что нужно?

— Да. Окно на отпечатки тоже проверил, но ничего. — Он глянул в сторону машин: — Холт сказал, что ты не против, чтобы он остался.

— «Не против» — громко сказано.

— Могу его выгнать, — предложил Лоусон. — Тебе не обязательно это терпеть.

Где-то глубоко внутри что-то болезненно дернулось:

— Я не могу так с ним поступить.

Лоусон задержал на мне взгляд:

— Я никогда не видел двух людей, которые любили бы друг друга сильнее. Даже моих родителей. То, как вы всегда были вместе… словно чувствовали, где находится другой и что ему нужно, — он сделал вдох, — и давали это друг другу быстрее, чем кто бы то ни было.

— Ло… — выдавила я.

— Я не говорю, что вам надо бежать и жениться, но обидно, что вы не можете хотя бы снова стать друзьями. Такая забота… Надо бы хоть к этому вернуться.

Послышались шаги по дорожке, и я подняла взгляд на темно-синие глаза. Холт шел к нам с дорожной сумкой на плече. Я жадно впитывала все в нем, пока он двигался.

Видела, как белая футболка обтягивает грудь, как темные джинсы сидят на бедрах, как щетина на челюсти так и манит провести по ней пальцами.

Нет. Дружбы с Холтом не получится. Потому что он все еще зажигает мою кровь.

?

Холт

Доски пола тихо скрипели под ногами, когда я обошел гостиную, вглядываясь в темноту за окном. Мне понадобился всего час, чтобы запомнить, где лежит каждая предательская планка. Я мог бы пройти по этому домику совершенно бесшумно.

Но иногда эти звуки были утешением — напоминанием о том, что мир все еще чувствует наше присутствие.

Я замедлил шаг у окна и остановился. Раньше, стоя здесь с Лоусоном, я пытался взглянуть на все глазами того, кто мог прятаться в темноте. С этой точки был виден почти весь дом, кроме двух спален и единственной ванной. Прекрасный обзор на прихожую, коридор, гостиную. Почти вся кухня и добрый кусок верхнего этажа.

Мой взгляд задержался на лофте, и, даже чувствуя, как напряжение гудит в каждой мышце от мысли, насколько Рен здесь уязвима, я невольно усмехнулся. Она превратила пространство в импровизированный кинозал: глубокий диван вдоль двух стен, россыпь кресел-груш и экран проектора так, чтобы было видно отовсюду.