Не сказать, что мы прям обогатились. Но то, что Лесли тысяч на десять, если не больше, увеличил свое состояние, сомнений не было. Большая часть, как раз осела в его руках. А у генерал-майора не могло возникнуть сомнений в том, что я прекрасно понимаю ситуацию.

— Вы готовы уйти сегодня ночью? — словно обиженным голосом спросил генерал-майор, вынуждено соглашаясь со мной.

— Мы планировали на послезавтра. Но готовы и этой ночью, — отвечал я.

— Мало вам было того, Александр Лукич, что я вовсе дозволил задуманное вами? Так теперь еще и это — лгать командующему, — и все-таки генерал-майор решил упрекнуть меня.

— Можете ссылаться на мое неповиновение, — в сердцах раздраженным голосом сказал я.

Встав из-за стола, будто обиженным, я все же не спешил уходить. Вышел на балкон уютного особняка, который облюбовал для себя генерал-майор Лесли. Мой временный штаб находился недалеко. И именно с этого балкона я мог наблюдать, как проверяются уже в очередной раз многие телеги, которым предстоит помочь нам осуществить столь дерзкую операцию, которая может затмить все то, что было совершено мной до этого.

— Я все-таки не могу до конца понять, на что вы надеетесь, — будто бы и не вышло никакой ссоры, подойдя ко мне, говорил генерал-майор. — Вы не заигрались с удачей?

— Я никогда не поведу людей на безнадежное дело, — отвечал я.

Просто, генерал-майор Лесли кое-чего не знает. И я считаю, что до поры до времени о моих связях с некоторыми представителями крымско-татарского народа знать нельзя никому. Так что вел я две тысячи человек с осознанием, что именно делаю.

Через полчаса был объявлен общий сбор всех солдат и офицеров, которым предстояло с закатом отправиться к своей славе.

— Если нам удастся то, что ты задумал, батыр Искандер, — уличив момент, когда я остался один посреди изготавливающихся к походу воинов, ко мне подошел старшина Алкалин. — Я сам буду слагать песни о тебе.

— Друг мой, я признателен тебе. Но скажи! Никто из твоих воинов больше не сбежал? Пойми правильно мои тревоги. Если врагу станут понятны наши планы, я загублю своих людей и сам сложу голову, — спросил я.

— Еще троим головы отрубил. Но никто не сбежал, — отвечал башкирский старшина, стыдливо отворачивая глаза.

— Ну, тогда в путь! И да поможет нам Бог!

В плохие старые времена было три легких способа разориться: самым быстрым из них были скачки, самым приятным — женщины, а самым надежным — сельское хозяйство.

Эрл Амхерст

Поместье под Каширой

9 июня 1735 года

Солнце настойчиво стучалось в открытое окно. Мошкара, казалось пролетала мимо, отгоняемая устойчивым амбре. Ветра же почти не было, чтобы помещение быстро проветрилось. Проснулись и встретились два гордеца, делающие вид, будто бы бодрые и ничего их не тревожит. Вот только слуги не успевают приносить квас, так много мужчины его пьют.

Магнус фон Менгден недоверчиво смотрел на своего новоиспечённого родственника, на Луку Ивановича Норова. Мужчины храбрились друг перед другом, насколько только получалось, демонстрировали прекрасное расположение духа.

Но явно кривили душой. Ни русский помещик, ни остзейский немец вчера не уступали друг другу и пили так, как будто бы от того, кто кого перепьёт, зависели жизни близких родственников. Могут быть уверенны, если вдруг от количества выпитого мужчинами у близких улучшалось здоровье, то все родные за одну ночь вылечили свои болезни.

Магнус в какой-то момент посчитал, что ему, как барону, не пристало проигрывать хоть бы в то ни было всего лишь русскому дворянину. Скажи он вслух про «всего лишь» — не миновать дуэли. Лука Иванович Норов отнюдь не был лишён чувства собственного достоинства.

И уже не считал себя неровней. В конце-концов и фамилия Менгден стала звучать все чаще потому как Юлиана в подругах у Анны Леопольдовны. А у Луки Ивановича сын геройский, офицер гвардейский.

Так что и отец уже прославленного гвардейского офицера сдавать позиции не хотел. В Норове-отце просыпалось чувство патриотизма. Как же так? Разве может какой-то немчура, будь он хоть трижды бароном, одолеть русского человека в искусстве пития?

В ходе хмельной и доверительной беседы выяснилось: Норовы, оказывается, сами были из шведов и немцев. Последняя преграда недопонимания рухнула. Но было уже поздно. Бутылки с венгерским, рейнским винами, с хлебным вином из Малороссии оказались опустошёнными.

— Дурно? — решил всё-таки немного уступить немцу и первым заговорил Лука Иванович.

— Как есть, дурно! — произнёс Магнус фон Менгден и моментально превратился в умирающего лебедя.

С такой же жалостливой мимикой Магнус стал постоянно что-то причитать на немецком языке о том, что нельзя было вчера так расслабляться. Тут же давая обязательства никогда больше ни при каких условиях не пить столько хмельного.