— Марк? — удивился Пётр, — Ты чего так поздно? Или рано? Что-то случилось?

— Ты сам-то чего не спишь?

— Лечу из Австралии. Были кое-какие дела с тамошними аборигенами.

— Ого! Круто!

— Судя по светской беседе, твоей жизни ничего не угрожает?

— Ну… Это как посмотреть.

— Говори.

— Мне нужна помощь. Хочу найти информацию об одном человеке, но… Аккуратно и неофициально.

— А я — человек со связями, так, что-ли?

— Именно, — хмыкнул я, поправляя наушник, — И скажу честно — возможно, мне реально грозит опасность. Только… Отложенная. Не прямо сейчас, но помереть могу.

— Ты в своём репертуаре, как погляжу. Снова какая-то таинственность!

— Да просто пока ни в чём не уверен, поэтому и говорить не могу прямо. А то получится, что поднимаю панику раньше времени.

— Кого тебе надо найти?

В этом весь Пётр — переключается на дело максимально быстро.

— Некий Синицын А. Ф. Соавтор патента артефакторной барокамеры под номером… — Я вгляделся в длинный список цифр и букв, и продиктовал их Салтыкову, — Возможно, работал в «Тихом месте». Но совершенно точно эти барокамеры он создал вместе с директором клиники, Соломоном Геллерштейном. И Пётр…

— Да?

— Мне нужно вообще всё, что ты сможешь о нём найти. Особенно, — я выделил это слово, — загадочные события, суды, скандалы, и всё такое.

— Умеешь заинтриговать…

— И вообще всё, что только можно. И… Побыстрее, пожалуйста. Это действительно вопрос жизни и смерти.

— Апостолов, вот скажи — ты как собираешься за такие услуги расплачиваться потом?

В его тоне проскользнула шутливая нотка, и я почти расслабился — но тут же вспомнил, что он учудил на новый год, и его умение обращаться с Эфиром.

Дерьмо космочервей!

Становиться должником такого человека совсем не хотелось — но я понимал, что кроме него и графа Юсупова у меня просто нет настолько влиятельных знакомых с доступом к закрытой (или спрятанной) информации, или нужными связями.

А инквизитора, как я уже думал, в это дело втягивать совершенно не хотелось. Потому что он, в отличие от Салтыкова, будет задавать массу вопросов.

— Да уж как-нибудь придумаю. Отдам тебе пару процентов от нашего будущего предприятия, например.

— Пять.

— Держи карман шире.

Пётр рассмеялся.

— Акула, блин… Ладно, я шучу. Помогу, конечно, чем смогу, ты мне всё-таки жизнь спас.

— Даже пару раз.

— Когда тебе нужна информация?

— Желательно прямо сегодня. Или завтра, в крайнем случае.

— Да уж… Ладно, я посмотрю, что можно сделать.

Он отключился, а я снова рухнул на кровать, размышляя — как быть дальше? Стоит ли свинтить из клиники прямо сейчас, пока ситуация не вышла из-под контроля? Потерять полтора миллиона, возможность усилить энергетику, избежать подозрений со стороны Геллерштейна, если такие возникнут?

Или задержаться, зная, что проклятье ещё долгое время меня не убъёт?

Обратно меня потом могут и не принять — если в чём-то заподозрят. И полтора миллиона, в случае отказа (так было прописано в договоре) улетят в трубу… Нет, надо оставаться. Проклятье тянет жизнь медленно, и время разобраться у меня есть… Вероятно, эти частицы со временем будут усиливаться, но…

Нужно собрать больше информации.

С такими мыслями я и уснул.

Утро следующего дня началось точно также, как и в мой первый день в «Тихом месте» — никто не связал меня, не вызвал на допрос. А значит — мои ночные похождения всё же остались незамеченными.

Провожатый целитель, завтрак, малозначимый разговор с Трубецким, обследование и процедуры сначала у Геллерштейна-младшего, медитации, процедуры у ворчащего себе что-то под нос Буковицкого, отвратительные зелья, немного тенниса с молчаливой Светланой Пожарской, которая в одиночестве отрабатывала подачи на корте.

Я попросил её составить мне пару, и девушка, смерив меня задумчивым взглядом ярко-зелёных глаз, кивнула. Мы не обменялись и парой слов — просто молча играли около часа, после чего она сказала «Спасибо», и робко пожала мне руку.

Надо же… Правила тенниса заставили её пересилить нелюдимость? Забавно.

Всё это время я отслеживал процессы в своей искре — но не обнаружил, чтобы Дмитрий или Игнат подсаживали на меня проклятья — так что лишний раз убедился в том, что всё дело в барокамерах.

Так что вечером, когда меня привели в подвал главного корпуса, и Геллерштейн в очередной раз просканировал меня и велел забираться в массивный артефакт, я был твёрдо намерен проследить, как происходит процесс «заражения».