Теллем возился с железякой, а Лена зло засопела, руки дрожали от злости и ненависти. Там, за дверью, будут мучать и пытать их, глупых и наивных, видевших в жизни только праздник и непонимающих, что сейчас будет. Было обидно и непонятно почему эта жирная тварь охотиться на неё. Одно дело убить воина, держащего оружие, а другое дело пытать глупых девчонок, выманивая её из-за закрытой божественной двери.

Елена до боли сжала кулаки, и зал накрыла полупрозрачная пелена, поглощая часть света.

— Чёрное марево, ты опять запустила чёрное марево, — прошептал Теллем, будто, не веря своим глазам и несколько раз взмахнул рукой. — О! Как чудесно, обычные порталы не работают. Тут божественный стационар, он не закрывается никогда, — и маг откинул одну из плит пола, которая легко поднявшись в воздух, раскрыла пятно рассеянного света.

— Бежим! — тоже стараясь не шуметь зашептала девушка, таща мага в свет.

— Нет. Ты бежишь. В чёрном мареве все погибают наверняка. Это смертник, — и но указал на железяку, — Он со мной пришёл и настроен на мою мозговую активность. Без меня он не взорвётся.

— Мы убежим.

— Тогда и они убегут, а я им после такого не дам убежать. Пока они все вместе и не поняли, что произошло, и простыми порталами не сбежать. Ты для всех будешь мертва и сможешь укрыться.

За дверью наступило удивлённое молчание, сменившееся топотом убегающих ног.

— Быстрее, пока не разбежались. Я, тебе, приказываю жить! Ты слышала? Это приказ!

Теллем поднял девушку за шкирку и заорал:

— Глаза закрыла! — Елена зажмурилась. — Ладонями закрыла! — и отправил её в портал пинком.

Она вылетела из сияющего овала и плюхнулась лицом в густую высокую траву, а через мгновение сквозь зажмуренные веки и закрывающие глаза руки, прошла ярчайшая вспышка. Елена вскочила и посмотрела в сторону, где находился подземный храм. На его месте вспухал гигантский красный шар. Он надувался, а затем оторвался от земли, оставляет за собой толстый хвост и превращался поблёскивающий молниями гриб. Оттуда шла полоса злого, ломающего деревья, срывающего кусты и разрушающего постройки урагана. Елена опять плюхнулась на траву и накрыла голову руками, по спине ударил порыв ветра, забив уши, грозя оторвать от тёплой, прогретой солнцем почвы, выдувая и вырывая с корнями траву. Морщась от взлетевшей пыли, подняла лицо. Они небыли долго знакомы, а слёзы гадко наворачивались на глазах сами. С ней такого не было со времён первых классов школы. Елена никогда не плакала, вот только сейчас почему-то очень захотелось. Она не плакала, когда получала травмы на тренировках, она никогда не плакала, когда с огромным трудом, с текущим кровью из носа вставала из капсулы, превозмогая боль в каждой клетке организма, а потеряла мужчину, с которым ничего особого и не было, но который защит её ценой собственной жизни, то очень захотелось разреветься.

Глаза сами расфокусировали зрение, гриб стал большим красным солнцем, а небо поменяло цвет с голубого на абсолютно чёрное, с множеством сотен и тысяч миллионов разного размера звёзд. Они были совсем не похожи на те, которые были в ночном мире земли. От пылающего огненного солнца, в которое превратился взрыв, сорвалась крохотная звёздочка и понеслась вверх, заняла место странном созвездии, которое её научил находить Теллем. Два треугольника располагались рядом, соприкасаясь углами, а между этими треугольниками и расположился, сверкнув и почти угаснув крохотный мерцающий огонёк. Та самая звёздочка, которая поднялась с земли.

Зрение стало обычным сразу, рывком, вернув голубое небо, гриб взрыва, вбирающий пыль и поднимающий свою голову высоко за облака, а слух почти вернулся, улавливая нервные крики перепуганных птиц и жужжание насекомых, но взгляд был прикован к месту, где в ночном небе появятся треугольники, а сердце кололо ожиданием, будет ли там новая звёздочка, или это всего лишь плод её воображения.

Рядом с ней, на траву присел коренастый остроухий мужчина. Это был Доктор Добряк, с которым их познакомил маг. Она его узнала, по шагам, по стариковской манере кряхтеть и запаху, странному, не неприятному, а просто необычному.

— Мы с ним договорились об этом месте. Не думал, что пригодиться, а просто считал фантазией молодого человека. Меня тут называют Доктор-Добряк, а на самом деле я военврач. Мир у меня гораздо более отсталый, чем рассказывал Теллем. Ему ноги и руки раз двадцать пришивали, а у нас бы давно бросили умирать. Машины у нас на пару передвигаются, электричество и радио только появилось. Есть и счётные машины, только они на шестерёнках. Большинство операций я при свете керосинки и свечах проводил. Многих из тех, кому не можем помочь, вообще не лечили. Мне о клятве Гиппократа рассказывали. У нас тоже есть такая. Мы обещаем, что умирающий никогда не поймёт, что его бросили и не лечат.

Доктор завёл руки за шею и хрустнул костяшками, немного наклонил голову, рассматривая гигантский взрыв, поглотивший храм.

— Тех, кому не можем помочь вообще не лечили, при этом человек не должен этого понять. Бывало разрезали и зашивали обратно, ничего не делая, всё равно ничего сделать бывало нельзя. Пилюли давали, таблетки и отвары, раны перевязывали, но бесполезно, никогда не поймёшь лечат тебя или бросили подыхать. Вот такая врачебная этика и такая у нас отсталая медицина. Пришить руку — это невозможно, невероятно и чудесно. Я военный врач, и у меня каждый бой десятки, а бывало и сотни людей, которых я должен был выбраковывать, но, чтобы в моём мире нести вот такие разрушения, — и доктор показал рукой на горячую в огне пожарища местность, превратившийся в столб раскалённого газа храмовый комплекс и растрёпанную ударной волной землю, — нам нужно потратить годы, и наверняка какая-нибудь небольшая штуковина, что валялась в пространственном кармане Теллема. Елена, вот смотрю я, и не знаю, что лучше, когда по два десятка раненых в день с передовой приносят или вот так, сразу, за одну секунду целый город.