— Не знаю, что ты хочешь там найти, — хмыкнул следователь. Видимо, кислое выражение на моём лице от осознания масштабов предстоящей работы его развеселило и опечалило одновременно. — Я просматривал все эти бумаги десятки раз, но так ничего и не нашёл.

— При всём уважении, Громов, но когда ты этим занимался, у тебя не было меня, — не стал стесняться. — Работа с документами — это моя стезя.

Ладно. Похвалились, и хватит. На самом деле, работа предстояла аховая, чего уж тут скрывать. По моим прикидкам, чтобы полностью разобраться в этом деле, потребуется время. Драгоценное время, которого у меня и так немного. И как бы я ни бахвалился сейчас перед Громовым, это было не совсем справедливо. Всё-таки мужик он опытный. Но, как говорится, есть нюанс. И нюансом этим были информация и мой опыт.

Виктория Громова не тот прокурор, что станет гоняться за мелкими головорезами или наркобарыгами. Эта схватка сродни сражению с многоголовой гидрой. Отруби одну голову, и на её месте тут же вырастет две новых. И снова. И снова. И снова. И так до бесконечности. Мелкие сошки легко заменяемы. Атаковать их бесполезно. Даже улицы толком не очистишь.

И Громова прекрасно это понимала. Она видела и, что более важно, понимала общую картину куда более широко. Организованная преступность — это машина. Жёсткий, бесчеловечный механизм, перерабатывающий людские жизни. Но, тем не менее, он остаётся машиной. А любая машина гибнет, если перекрыть ей доступ к горючему.

Для организованной преступности этим топливом являлись деньги. Грязные, зловонные деньги, которые должны превратиться в «чистые» — чтобы купить влияние, купить безопасность, купить всё, что нужно, чтобы жить без страха в комфорте и богатстве.

И она нашла их слабое место. Не бандитские разборки, не наркотрафик, даже не проституцию и любой другой незаконный грешок. Всё это не имело никакого смысла. Просто потому, что невозможно победить в бесконечной схватке. Вместо этого она стала искать дальше. То узкое бутылочное горлышко, через которое проходили запачканные, запёкшейся кровью бумажки, а выходили уже чистыми и законными деньгами.

Виктория поняла: если прижать их здесь, лишить их возможности открыто использовать эти деньги, то… Нет, зверь не умрёт. Но будет обескровлен и ослаблен.

Всё, что мне теперь требовалось, — найти ту связь, которую смогла обнаружить она. Потому что эта информация нужна мне самому. Слишком много совпадений. Райновский, который практически не появлялся в собственной фирме, почти целиком и полностью отдав её на откуп Лазареву. Артём, его сын, ушедший с престижной должности и отдавший место сыну Павла. Трастовые фонды, которыми владел сам Райновский.

Непонятная начальница отдела кадров, в конце концов…

И проблема, как я уже сказал, не в том, что Громов не мог эту связь найти. Проблема в том, что у него не хватало определённого рода навыков, чтобы увидеть ту ниточку, за которую нужно потянуть, чтобы распутать этот клубок.

И тут у меня имелось преимущество. Я знал, что именно надо искать. Ну или, по крайней мере, думал, что знаю.

— Мне нужен будет ключ от этой квартиры, — сказал я после недолгого раздумья. — Выносить отсюда эти бумаги я не хочу.

— Хорошо, — хрипло произнёс хозяин дома и полез в карман за ключами.

— Ты что, на связке сразу два носишь?

— Ещё тупые вопросы будут? — резко спросил он, вынимая из кармана брюк небольшую связку из пары ключей на кольце-брелоке.

Что-то глухо стукнуло об пол, когда он вынимал их из кармана. Повернувшись на звук, я увидел маленький золотой отблеск от упавшего на пол предмета.

Видимо, осознав, что именно случилось, Громов начал озираться по сторонам в поисках пропажи, но я его опередил, просто нагнувшись и подняв оброненный предмет.

— Патрон? — Я удивлённо посмотрел на свою находку.

— Дай сюда! — рявкнул он, едва ли не силой вырвав её из моих рук.

— Ты нафига патроны в кармане таскаешь?

— Не твоего ума дело! — гаркнул он, быстро спрятав его обратно в карман.

Это походило на взрыв. Извержение вулкана. Стоило ему схватить патрон, как на меня полыхнуло такой обжигающей ненавистью, что я едва шаг назад не сделал. Редко когда я испытывал такое ошеломляющее чувство.

Столь сильное, что я в какой-то момент не сразу смог определить, где чужие эмоции, а где мои собственные. Будто снова оказался на том концерте или выступлении Евы, погружаясь в чувства десятков и сотен людей.

Только сейчас передо мной стоял один Громов наедине с чудовищно сфокусированной и не без труда контролируемой яростью.

И сфокусирована она на этом маленьком, блестящем латунью патроне.

Видимо, осознав свою вспышку, Громов тихо выругался, снял один из ключей с кольца и бросил мне в руки.

— На, — проворчал он, отвернувшись от меня. — Забирай. И не вздумай здесь бардак устраивать.

— Да больно надо, — отозвался я, отворачиваясь и снова осматривая стоящие у стены стеллажи.