Лежа на нарах, Маринкин прислушивался к нескончаемым беседам, которые велись вокруг него.

Особенно горячился Базыкин, секретарь губернского совета профсоюзов, сильный, широкоплечий мужчина с черными усами на крупном красивом лице.

– Не сумели организовать подполья!
– говорил он.
– Не выполнили указаний партии. В первую очередь я виню самого себя. В первую очередь. Башку бы мне оторвать...

– Не спешите. Пригодится, - раздался откуда-то из потемок усталый, злой голос.

Маринкин пригляделся. Человек, сказавший это, лежал на нарах, вытянувшись, точно стрела. Голова у него была забинтована тряпкой. На посеревшем лице выделялись тонкие, упрямо сжатые губы и воспаленные глаза.

– Где это вас так изувечили?
– спросил Маринкин.

– Еще в первый день хлыстом исполосовали. А потом на допросе... Лежавший приподнялся на локтях и, задыхаясь, продолжал: - Все секретов от меня добиваются. Только поэтому еще и жив. А то давно бы хлопнули. Из-за шифра канителят.

– Из-за какого шифра?

– Ну, нашего... советского... особого. Они, конечно, понимают, что я должен знать шифр... У губвоенкома телеграфистом был. Оленин моя фамилия.

– И вы сказали?
– быстро спросил Маринкин, вглядываясь в лицо телеграфиста.

– Да ты что?
– удивленно прошептал Оленин.
– Умру - не выдам.

Он глубоко, со стоном вздохнул.
– Трижды уже тягали меня... Американец один, Ларри по фамилии, сказывал английскому полковнику, будто меня расстрелять следует... Переводчик мне сообщил. Все возможно. А может, и пугают. На пушку берут. Ну, да я не дамся. У меня характер крепкий...
– боец ударил ладонью по голым доскам.

Он с трудом встал, шатаясь, подошел к Маринкину и потянулся к окну. За окном мутно белела северная ночь.

Камера спала. Сон одолел людей, тесно разместившихся на нарах, в проходах между нарами и прямо на грязном полу.

– Пожалуй, и нам пора спать, - сказал телеграфист.
– Утро вечера мудренее... А вы, я слыхал, доктор. Как же сюда-то угодили?

– Сам не знаю...
– ответил Маринкин.
– Должно быть, за то, что перевязывал раненых из рабочего отряда на Маймаксе. Английская контрразведка хватает нас только за то, что мы советские граждане... На советской платформе стоим.

– Верно, вот за это, за самое, - согласился телеграфист.

Стащив с ног пыльные, тяжелые сапоги и пристроив их в изголовье вместо подушки, он улегся на нары и замолчал. Маринкин думал, что боец уже уснул, но вскоре в тишине камеры снова раздался его негромкий, взволнованный голос:

– За эти зверства, как они вчера меня били, наша партия им не простит. Нет, не простит... Хоть Архангельск - нынче сплошь застенок, партия и рабочий класс вступятся в это дело. Эх, дожить бы!..

Вдруг среди ночной тишины раздался пронзительный, тягучий звонок. По коридору, стуча сапогами, пробежал надзиратель. Камера проснулась. Люди бросились к окнам, стараясь рассмотреть, что делается на дворе. Все знали, что это звонок у тюремных ворот.

Один из надзирателей выбежал во двор. Ворота раскрылись, пропустив офицеров с портфелями в руках. По улице протарахтел грузовик. Вслед за этим во дворе появился небольшой отряд солдат с винтовками.

– Опять всю ночь судить будут, - услыхал Маринкин за своей спиной чей-то голос.

Навстречу контрразведчикам, покачиваясь, спешил помощник начальника тюрьмы Шестерка.

– Ишь, мотает его! Пьян, сукин сын... Значит, опять расстрелы будут, сказал кто-то возле окна.

Во дворе раздались слова команды, стукнули в пересохшую землю приклады винтовок. Маринкин почувствовал, что ему почти до боли сжали руку. Он обернулся. Рядом с ним стоял телеграфист. Глаза его лихорадочно блестели.

– Видишь?
– задыхаясь, сказал он.
– Видишь негодяя?

– Который?
– с невольной дрожью спросил Маринкин.

– Подполковник Ларри... Ну, что избил меня...

Доктор протолкнулся ближе к окну. Посредине тюремного двора стояло несколько офицеров в желтых шинелях и таких же фуражках с гербами. Среди них выделялся высокий, поджарый, уже немолодой офицер. Как и тогда, в Исакогорке, на нем была фуражка с красным, штабным, околышем. В руке он держал стэк с кожаной ручкой.

Подкованные железом, грубые солдатские ботинки загремели по ступенькам лестниц и на площадках тюрьмы. Лязганье винтовок смешалось со звоном ключей в руках у надзирателей и со скрипом открываемых дверей.

– Я же ни в чем не виноват!
– кричал чей-то возмущенный и гневный голос.
– Это бесчеловечно... Это произвол!..

Вслед за этим раздался визгливый крик Шестерки:

– Мал-чать! Выходи!

– Боже мой, - с негодованием зашептал доктор, наклоняясь к Оленину. Вы слышите?