Соня попробовала облизнуть лопнувшие губы, но только еще больше изорвала язык. На подбородок выплеснулось немного крови. Только держать себя в руках…

— У нас попроще, — с каким-то фатальным спокойствием вещал свинёнок, — Не у всех, конечно. Но мне так, считай, вообще подфартило. Перо в горло и- сайонара. Малым хуже. А про тебя вообще речи нет…. Только, кажется, змеи раньше сдохнут, чем он их…

— Змеи? — Соня встрепенулась. «Змеи?!… Держи себя в руках… только держись…»

— Да вон! Рядом с твоей скульптурой…, - Сява кивнул куда-то за её спину.

Соня через плечо уставилась в дальний, тёмный угол. Её скульптура! Так вот какова была конечная цель!

Адик явно не планировал воплощать в жизнь её мстительные замыслы, как она себе вообразила! Только собственные мечты. Первое время он, видимо, действовал чисто инстинктивно, ведомый вложенной в него частичкой ее духа. Но потом увидел её автопортрет, и всё то туманное и неопределённое, что им двигало, оформилось во вполне конкретную цель. Он воссоздавал то место, откуда пришёл. Дом! А домом его был воображаемый бункер в её душе, наполненный гневом, ненавистью, болью, яростью, жаждой убийства… Он просто… строил свой собственный Рай на земле… И своего… Бога.

Отёкшими, как у алкоголички, глазами Соня смотрела на свою скульптуру. Когда-то в незапамятные времена это, действительно, был просто автопортрет. Девушка в джинсовом комбинезоне. Кудряшки, измазанная краской щека, палитра в тонкой руке… Но после ухода Жени она стала меняться: одни детали стали пропадать, другие видоизменяться, третьи добавляться. Всё то, чем она грезила, но не смела воплотить в жизнь, она переносила на свой автопортрет.

Сейчас в тёмном углу, по-прежнему в джинсовом комбинезоне, стояло… Чудовище. Глаз не было вовсе, широко открытый рот щерился длинными иглами-зубами, на голове вместо прелестных неряшливых кудряшек извивались змеи, как у Горгоны. А вокруг неё корчились в предсмертной агонии все члены Свиносемейства.

Старший подсвинок, закатив глаза, зажимал пальцами располосованное горло, из которого торчала, как рычаг, рукоятка опасной бритвы. Средняя, Лиза, лежала ничком, широко разведя бёдра, а между них виднелся окровавленный жгут из ржавой колючей проволоки. Рот раззявлен в беззвучном визге, а ладошки стыдливо прикрывают едва наметившиеся грудки. Юлино тельце в школьном платьице болталось в петле, которую Чудовище держало в одной когтистой лапе. На кулак другой была намотана синяя, лоснящаяся пуповина, а в самом кулаке сжат и раздавлен вырванный из утробы матери младенец. Мать, явно уже мертвая, распростерлась в луже крови у ног-копыт. У одной из ног. Вторая прижимала младшую, Риту, ко дну сточной канавы, наполненной водой, мусором и палой листвой. Рядом валялось то, что осталось от Мишки. Просто кучка изрубленного в фарш мяса и вихрастая рыжая голова…

«Он лепит из меня… своего настоящего Творца, — Соня закрыла глаза, — Чудовище, которое породило его… Доводит меня до… совершенства… Копыта, когти… зубы…»

Соня распахнула глаза. Змеи! Он что? собирается…?!

Позабыв на миг про изуродованные руки, Соня схватилась за голову, располосовав при этом щёку и сорвав один из ногтей, но едва заметила это. Голова была чисто выбрита. Она снова метнула взгляд к скульптуре и только сейчас разглядела в сумраке бутыль для куллера со срезанной и придавленной парой досок верхушкой. В бутыли вяло копошились мелкие змеи.

«Держи себя…», — начала было она привычную мысленную мантру, но все поплыло и замельтешило вокруг.

Змеи…

Соня зашлась истошным визгом.

Нина открыла глаза, уставившись в плохо побеленный потолок. Повернула на подушке голову и поняла, что находится в больничной палате. Кровать была странно узкая и короткая. Как для ребёнка…

Она подскочила, её повело, но она не остановилась и, поддерживая одной рукой живот, выбралась в коридор.

— Женщина, немедленно в постель, вам укол поставили! — раздражённо произнесла девушка в белом на сестринском посту и взялась за трубку телефона.

— Срочно. В полицию! Бориса Тимофеевича…, - лепетала Нина, с трудом ворочая сухим, как комок земли, языком.

— Подойдите. Проснулась, — быстро и тревожно буркнула медсестра в трубку, бросила её и едва успела подскочить, чтобы удержать пьяно валившуюся на бок Нину.

Через несколько минут в палату вошли медсестра и какой-то молоденький полицейский в форме.

— Борис Тимофеевич где? У меня важная информация! Я знаю, где дети!

Полицейский и сестра переглянулись.

— Знаете? — спросил он, — Откуда же..?

— Мне приснилось, что…, - она умолкла, осознав, как это глупо звучит. Но как ему объяснить, что это не совсем был сон… Вернее, совсем не сон, а… Она так отчетливо помнила старый сад, людей, вино… Она облизнула губы, ожидая, что ощутит сладкий вкус душистой наливки. Но ничего не почувствовала.

— Илья его звали! — радостно вспомнила она, — Художник! Мёртвый!