— В женской камере еще двое. Девушки, которых задержали вместе с нами.

Семенов помрачнел, кажется, приходя в себя от первого шока.

— О них… о них в приказе речи не было, — процедил он.

— Но они были с нами, — спокойно возразил я.

— Нет. Их я не отпущу. Про них ничего не говорили, — он упрямо мотнул головой, цепляясь за эту формальность. — С ними будем разбираться по всей строгости закона.

Я мысленно усмехнулся. Глупец. Он был в таком стрессе и, судя по легкому запаху перегара, еще и не совсем трезв, что совершенно не отдавал себе отчета в своих действиях.

— Полковник Семенов, — мой голос прозвучал твердо и отчетливо. — Если вы сейчас же не отпустите девушек, то я никуда отсюда не пойду. И я настоятельно рекомендую вам подумать, как тот человек, что вам только что звонил, отреагирует на новость, что его приказ выполнен не полностью.

Полковник обледенел.

— Ты… ты что себе позволяешь?! Просто уйди, пока можешь!

— Я вам больше скажу, — продолжил я, чувствуя, как все взгляды в комнате оказались прикованы ко мне. — Я вообще никуда не уйду, пока вы не восстановите в должности сержанта Лисовского, которого вы уволили полчаса назад.

— ДА ТЫ СОВСЕМ ОБОРЗЕЛ, ЩЕНОК?! — взревел Семенов. — Я НЕ ОБЯЗАН ПОДЧИНЯТЬСЯ ТВОИМ ПРИХОТЯМ! ЕСЛИ ЗА ТЕБЯ ПОПРОСИЛИ ВЛИЯТЕЛЬНЫЕ ЛЮДИ, ЭТО ЕЩЕ НЕ ЗНАЧИТ…

— А вам и не придется ничем рисковать, — прервал я его. — Потому что барон фон Штальберг сейчас отзовет все свои обвинения. Его драгоценный сын публично извинится и перед нами, и перед сержантом. И у вас будут все формальные основания, чтобы оставить честного сержанта у себя на службе. Таких ведь в городе немного. Подумайте.

Барон, который до этого с изумлением наблюдал за сценой, позеленел от ярости.

— ЧТО?! Я ничего отзывать не собираюсь! И мой сын извиняться перед этим… быдлом… не будет никогда! Не перегибай палку, щенок!

Я медленно повернулся к нему.

— Уверены, барон?

— Абсолютно!

— Что ж, ваше право, — я пожал плечами. — Тогда вы, скорее всего, умрете в течение ближайшей недели.

В помещении повисла мертвая тишина.

— Что… что ты сказал? — пролепетал барон.

— Я сказал, что вы умрете, — я посмотрел на него спокойным, профессиональным взглядом. — И не от того, что я вам угрожаю. Я не собираюсь мстить. Все гораздо проще. Вы уже тяжело больны. И если лечение не начать… немедленно… то следующая такая вспышка гнева, как сегодня, станет для вас последней. А их, я уверен, вы испытываете регулярно.

— Бред! — фыркнул барон, пытаясь вернуть себе самообладание и высокомерный вид. — Какая еще, к черту, болезнь?! Я каждый год прохожу обследования у лучших лекарей! Они говорят, у меня просто нервы шалят и вегетососудистая дистония от переутомления!

— Да, конечно. «Вегетососудистая дистония», — я позволил себе легкую, почти незаметную усмешку. — Это такой специальный, мусорный диагноз, который ставят, когда не могут или не хотят найти настоящую причину. Давайте-ка я помогу вам. Ответьте на несколько простых вопросов. Скажите, у вас ведь бывают приступы, когда без всякой видимой причины начинает бешено колотиться сердце, так, что кажется, оно сейчас выпрыгнет из груди?

Барон дернулся, но промолчал. Его молчание было красноречивее любого ответа.

Насчет того, что он умрет именно через неделю, я, конечно, преувеличил для пущего эффекта. Но то, что его состояние на грани, было неоспоримым фактом. Каждый такой приступ мог стать для него последним.

— И головная боль, — продолжил я методично. — Пульсирующая, давящая. Возникает на пике гнева или волнения и так же внезапно проходит. Вам ведь даже прописывали таблетки от мигрени, но они совершенно не помогают, верно?

— Верно… — едва слышно прошептал он, опускаясь на ближайший стул.

Его сынок Альберт взорвался первым.

— Да что за бред ты несешь?!

Но я полностью его игнорировал, мой взгляд был прикован к барону. Он начал бледнеть, и эта бледность, смешиваясь с багровыми пятнами гнева, придала его коже странный, розоватый оттенок, как у ошпаренного поросенка.

— Не упирайтесь, барон, — я сказал это почти с сочувствием, которое в тот момент и испытывал. — Вы ведь прекрасно знаете, что я прав. Я могу вас вылечить. Если вы только дадите мне такую возможность.

— Что ты хочешь? — злобно прохрипел он.

— А я разве не все уже сказал? — я спокойно посмотрел на него. — Я хочу, чтобы вы оставили в покое сержанта Лисовского, позволив ему и дальше честно выполнять свою работу. Возможно, он единственный в этом городе, кто делает так, как надо, а не отпускает преступников, которые сами приходят в бар, закатывают скандал и напрашиваются на то, чтобы им немного почистили лицо. А потом бегут жаловаться к папочке, как нашкодившие щенки. Вы сейчас собираетесь убрать единственного честного полицейского, которого я видел в этом городе, и я — против.