– Теперь ты можешь видеть, - констатировала Лераэ.

И я видел. В хижине больше не было темных уголков, но меня это не волновало. Я мог видеть. И дышать. Это великое счастье, просто дышать. Если каждый раз Лераэ будет устраивать для меня такие пытки, я попросту буду бояться её вызвать. Предвкушение и ожидание боли уничтожат меня. Возможно так ученики проваливают испытания, так они сходят с ума...

– Ты сам этого хотел, - после паузы сказала Лераэ.
– кто не стремится к большему- не обретет большего. Кто не готов пожертвовать чем-то ради силы - не достоин этой силы, по большей части.

– Стрелы такой боли не вызывали, а это довольно сильная штука, - возразил я.

– Ты пока не познал этой боли, - парировала Лераэ.
– Самую сильную боль и самые незаживающие раны причиняет любовь. Мои стрелы - это она и есть. Моя любовь.

Я вспомнил виденную в храме фреску с херувимчиком, стреляющим из лука в сердца влюбленных. Говорят, силы демонов - это извращенное и чудовищное отражение сил ангелов. Походу так и есть. Какое чудовищное оружие в моих руках. Вместо меня эту боль будут испытывать другие. Так что всё по честному.

Но вот что касается её последней фразы- её тоже следовало обдумать.

– А как мне тогда заживлять раны нанесенные этими стрелами?
– спросил я.

– Проявить сострадание. Оно у тебя имеется?

Ну, если учесть, что на кроликов я смотрю как на еду, а на людей как на угрозу...

– Время покажет. Я благодарю тебя, царица Лераэ, за твои дары, они действительно сделали меня сильнее.

– Значит пора прощаться, - кивнула она.
– Ты мне тоже нравишься, Торан.

И она, шагнув назад в круг, словно сквозь землю провалилась.

А я остался в своей хижине. Четыре стены, наполовину из земли, наполовину из сплетенных и обмазанных глиной веток, крыша из уложенного на плотно уложенные тонкие ровные ветки дерна, маленькая глиняная печка в углу, покрытая шкурой небольшая возвышенность-ложе у стены, чурбан-стол возле неё, колышек на стене, с висящим на нем луком и колчаном стрел, выемка с топором, кухонной утварью и ножом, и всё.

Я вышел наружу, откинув полог, прикрывающий вход. Природа не обратила внимания на мои вопли, где-то чирикали и стрекотали птицы, на ветке сосны обнаружилась что-то глодающая белка, тряска в руках и ногах наконец утихла, и я посмотрел в гримуар, намертво стиснутый в ладони. Теперь у меня есть сила.

– С какой бы уебищной гниды начать...
– пробормотал я. Коллег по цеху чернокнижников трогать пока было рановато, требовалось узнать о них больше, а других пристойных целей для Стрелы Лераэ пока что не находилось. Возвращаться в деревню, где я похоронил ведьму, не хотелось. Значит нужно двигать в город. До него примерно неделя пути, из неё пару дней уйдет чтобы добраться до тракта - места у нас тут глухие, три деревни, дороги от которых смыкаются в одну в дне пути, дорога следует вдоль реки, и перекресток как раз возле паромной переправы, чертов барон так и не построил мост, хотя и обещал. Переправа стоит денег. Так же нужны деньги на еду и кое-какое снаряжение.

Я дошел до небольшого озера, в котором водилась неплохая рыбка, и взглянул на своё отражение, больше всего боясь, что мои глаза стали подобным глазам Лераэ. Пронесло, на вид обычные. Однако видок у меня будто я увидел смерть, хотя впрочем оно почти так и было. Умывшись, я вернулся в хижину и развалившись на ложе и задумался.

Почему я искал битвы с какими-нибудь подонками - ответ в сущности простой. Это нужно для приведения в соответствие желаемого и реального. По своей натуре я не желал быть грушей для битья, но в силу от рождения данных мне физических качеств, ничем иным я быть не мог. Я мог огрызаться, кусаться, лягаться и пытаться наносить удары - но это всё равно что бить стену. Выкручиваться мне удавалось только благодаря усталости врагов. Они тупо задалбывались меня бить и бросали. А я потом где-нибудь отлеживался, не в силах пошевелиться от боли, а потом едва не теряя сознание от голода шел ссать кровью. Такое положение дел меня категорически не устраивало, и я добыл себе нож. Стало легче. Удивительно, как отрезвляет некоторых перспектива быть выпотрошенным. Она же привлекает внимание стражи.

В деревне стражников всего шестеро, и пока трое патрулируют дорогу, остальные квасят в кабаке. Жалование у них хорошее, позволяет жрать от пуза и пить в три горла. От того такие кабаны и вымахали. Формально они подчиняются старосте, но на деле по большей части делают что хотят. Из шестерых двое - старые ублюдки, остальные - молодежь, стремительно постигающая науку щупать девок и бить приезжих - они иногда проходят через деревню в сторону города и обратно. А когда ярмарка - так и вовсе в деревне появляется куча народа. Ярмарки я люблю, хоть и ни разу на них не был. Возвращающиеся рассказывали про рыцарские турниры, про обилие товаров, про яростный торг, про вино рекой...

А у нас - церквушка с приютом, кабак, пара лавок и казарма. Я иногда задавался вопросом - почему наши стражники такие гнилые. И пришел к выводу, что это потому, что в наших краях безопасно. Сельчане выращивают урожай, денег в обиходе мало, разбойникам поживиться нечем. Охотники выскребли крупного зверя ещё до моего рождения, новый пока не заходит. Казалось бы, живи и радуйся, строгай детишек, люби весь мир, но нет - начинается гниение. Человек человеку - волк, и всё такое. Не обманешь - не поедешь и так далее. И эту мораль с младых ногтей вбивают в головы каждому. И даже сердоболие у них лицемерное, показное. Не было у меня чувства благодарности к тем, кто делился со мной хлебом, потому что это делалось на показ, а потом бабки долго перетирали какой-де некто добрый человек, милосердный прям идеал верующего. Дать хлеба и помацать булки - это у них воплощение добра, ага.