Шрифт:
– Я верю в тебя, – объявила она. – Я…
Выщербленное в жутком бою лезвие топора аккуратно отсекло ее голову от тела. Из перерубленной шеи ударила кровь, голова покатилась наземь, однако лицо Серентии по-прежнему лучилось непоколебимым доверием – верой в него, в Ульдиссиана…
– Серри!
Сдавленно вскрикнув, Ульдиссиан рванулся к погибшей девушке сквозь толпу, но чья-то рука вдруг увлекла, потянула его назад. Оглянувшись, он обнаружил позади не кого иного, как собственного же брата… однако вид Мендельна вогнал его в неудержимую дрожь.
– О ней больше не беспокойся, – ровно, бесстрастно проговорила фигура брата, жуткая, точно ходячий мертвец.
Лицо Мендельна осунулось, посерело, и сам он казался словно бы призрачным. Темный плащ, запахнутый от головы до ног, трепетал, развевался, невзирая на то, что вокруг не ощущалось ни единого дуновения ветерка.
– О ней больше не беспокойся. Теперь она тоже принадлежит мне.
Только тут Ульдиссиан заметил за спиной Мендельна немало знакомых – знакомых и по Парте, и по Сераму. Однако лица их казались точно такими же, как у брата, иссохшимися, посеревшими, а опустив глаза, приглядевшись, старший сын Диомеда увидел и колотые раны, и рассеченную плоть…
Все они были мертвы.
Высказав сие заявление, Мендельн проплыл мимо Ульдиссиана, будто тень, призрак. Трупы невинных, сгрудившиеся за его спиной, двинулись следом. В схватке вокруг тела Серентии – невзирая на гибель, дочь Кира осталась стоять на ногах – образовалась брешь.
Мендельн взмахнул рукой, и обезглавленное тело девушки, развернувшись, шагнуло к нему.
– Постой! – воскликнул Ахилий, рванувшись вперед, отшвырнув лук, подхватив кровоточащую голову Серентии и устремившись за Мендельном. – Подожди!
Ульдиссиан направился следом за ними, но ему бьющиеся легионы дороги не уступали. Волны крылатых воинов и их звероподобных противников снова сомкнулись, хлынули друг другу навстречу, но, несмотря на множество потерь с обеих сторон, число их не убывало. К тем и другим бесконечным потоком, заполняя мир от горизонта до горизонта, шли подкрепления.
От рая земного, еще недавно окружавшего Ульдиссиана со всех сторон, не осталось даже следа. Земля превратилась в пылающую бойню, горящее небо затянула дымная пелена.
И тут, готовый распрощаться со всеми надеждами, Ульдиссиан услыхал голос Лилии, зовущей его. В отчаянии он огляделся вокруг и, наконец, заметил красавицу-аристократку, в сверкающем платье скользившую сквозь гущу боя к нему. Сражение Лилию ничуть не затрагивало – напротив, бьющимся словно не терпелось поскорее убраться с ее пути. С разбегу бросившись прямо в объятия Ульдиссиана, она обняла его так же крепко, как он ее.
– Лилия, – с невероятным облегчением выдохнул сын Диомеда. – Лилия… а я уж думал, что и тебя потерял…
– Ну нет, любовь моя, без меня ты не останешься никогда, ни за что, – проворковала она, обнимая его крепче прежнего и уткнувшись лицом ему в грудь. – Мы с тобой – ты и я – связаны друг с другом навеки…
Обрадованный, Ульдиссиан склонился к ней с поцелуем. Лилия подняла голову, повернулась к нему лицом, и…
Едва не задохнувшись, крестьянин тщетно рванулся прочь от аристократки, однако объятий Лилии разомкнуть не сумел. Охваченный ужасом, смотрел он, как ее губы приближаются к его губам.
– Разве ты не поцелуешь меня, любовь моя? – спросила она, улыбнувшись… и обнажив в улыбке множество острых зубов.
Мало этого, глаза ее были лишены зрачков и мерцали под веками ровным зловещим багрянцем. Кожа покрылась чешуей, меж прядей волос торчали длинные остроконечные уши. Сами волосы ниспадали на плечи по-прежнему, но превратились в жесткую изумрудно-зеленую ость наподобие игл дикобраза.
Несмотря на все эти жуткие перемены, в ней до сих пор оставалось нечто, исполнявшее Ульдиссиана желания – желания столь неодолимого, что его охватил страх. Великолепное платье ее исчезло, исчезло без следа, а чешуя, покрывавшая все тело, ничуть не скрывала того, на что человеческие наряды разве что намекают.
– Нет! – выпалил он, что есть силы отталкивая ее от себя. – Нет!
Но Лилия лишь рассмеялась над его потугами. Ее хвост с тремя кинжалоподобными выростами на конце игриво застучал, забарабанил по залитой кровью земле. Пристукнув копытами – точно такими же, как у имевшихся в хозяйстве Ульдиссиана коз, – она отступила на пару шагов, дабы явить его округлившимся от изумления глазам все свое великолепие.
– Ну? Разве я – не все, о чем ты только мечтал? Разве я – не все, чего ты мог бы пожелать?