В этом вечерний воздух помог ему сразу же. Стоило подойти к воротам, ведущим наружу, люди Итона молча отсалютовали ему. Подобно многим, все они тоже испытали пробуждение внутренней силы, однако куда уютнее чувствовали себя на прежнем, привычном месте. И, к счастью, уже научились не лезть в Ульдиссианову жизнь сверх необходимого.

– Я ненадолго, – сказал он им.

– Как пожелаешь, мастер Ульдиссиан. А когда вернешься – мы здесь, к твоим услугам.

Отучить их – да и всех остальных – от этого обращения он уже не надеялся. Ладно, уж лучше пусть так, чем «святейшим» или кем-то вроде, как его величали некоторые.

Выбрав хуже всего освещенную улицу, он быстро свернул туда. Темнота навевала покой, вуаль сумрака внушала чувство безвестности, неприметности, а именно это Ульдиссиану сейчас и требовалось. На ходу он начал думать о брошенной ферме. Хозяйство наверняка пришло в совершеннейший беспорядок, или оказалось в руках какого-нибудь предприимчивого соседа, сумевшего по достоинству оценить бесхозные земли. Оставалось только надеяться, что кто-нибудь догадался как следует позаботиться о скотине…

Негромкие голоса предупредили: навстречу кто-то идет. Предпочитая остаться в одиночестве, Ульдиссиан свернул в еще более темную боковую улочку и поспешил прочь, пока его не заметили. Судя по тону донесшихся до него обрывков беседы, то были всего-навсего двое городских стражников, совершавших очередной обход, но даже такая встреча обещала слишком уж много общения с горожанами.

Куда ведет новая улица, Ульдиссиан не представлял, но, соблазнившись ее безлюдностью, двинулся по ней дальше. Вскоре голоса за спиной стихли, и мало-помалу в душе его воцарился покой, какого не помогал обрести даже сон. Впервые после серамских бедствий сын Диомеда снова почувствовал себя простым, обыкновенным человеком.

Но тут его внимание привлек новый голос – чей-то негромкий шепот. Казалось, он доносится слева, и Ульдиссиан повернулся туда.

Однако справа тоже зазвучал шепот – подобно первому, настолько тихий, что ни слова не разберешь… вот только в тоне его слышались некие нотки, заставившие Ульдиссиана насторожиться.

– Кто тут? – окликнул он. – Кто тут?

В ответ ему слева вновь зазвучал первый голос. Не тратя слов понапрасну, Ульдиссиан рванулся на звук… однако протянутые вперед руки нащупали только тень.

Откуда-то спереди послышался третий голос. Зло зарычав, Ульдиссиан повернулся вперед… но и там ничего осязаемого не обнаружил.

С опаской отступив на несколько шагов, он оглянулся. Там, позади, оставалась другая, прежняя улица, однако Ульдиссиан увидел за спиной только мрак.

Внезапно все три голоса возобновили безумное бормотание. Мало этого, к ним тут же присоединилось еще с полдюжины голосов, и каждый шептал с таким пылом, что нервы Ульдиссиана натянулись, точно стальные струны. Сын Диомеда завертелся по кругу, заозирался в поисках хоть одного из шептунов, или же выхода, но ни того ни другого отыскать не сумел.

– Покажитесь же, будьте вы прокляты! – в конце концов заорал он. – Покажитесь же!

С этим он призвал на помощь новообретенную силу… но потерпел неудачу. Решив прибегнуть к иной тактике, Ульдиссиан представил себе яркий свет – лучший способ разыскать преследователей, прячущихся во тьме, или даже сильный ветер, что унесет его отсюда подальше, но и из этого ничего не вышло.

Ничего…

Внезапно один из голосов зазвучал словно у самого уха. Ульдиссиан повернулся к нему… и тут нечто толстое обхватило его шею, стиснуло горло со стороны спины.

Задохнувшись, Ульдиссиан напряг все силы в попытке освободиться от… от… он даже не мог понять, рука это, или какое-то щупальце, чувствовал только одно – хватку тверже железа.

Не в силах вдохнуть, Ульдиссиан подумал о Лилии. Дело было яснее ясного: без Малика здесь не обошлось, и потому он опасался, что после этого верховный жрец доберется и до нее. Увы, даже эти тревоги не придали сил, не помогли освободиться…

Вдруг неизвестно откуда раздалось шипение, немедля перешедшее в злобный звериный рык. В этот же самый миг все мускулы Ульдиссианова тела, подхлестнутые неким инстинктом, напряглись до предела.

Воздух подернулся рябью. Ночную тьму всколыхнуло гортанное восклицание, за коим чуть погодя последовал оглушительный грохот.

Хватка на горле Ульдиссиана тут же ослабла, исчезла, как не бывало, а с нею умолк и зловещий шепот из темноты. Миг – и в ночной тишине слышно лишь его собственное дыхание… да мягкие, торопливые шаги.

– Ульдиссиан! – окликнул его с детства знакомый голос. – Ульдиссиан! Кажется, я видел… Проклятье! Даже не знаю, что я такое видел…

Но, очевидно, эта досадная мелочь не помешала Ахилию попасть в цель: выстрелил он исключительно метко. В такой темноте стрела вполне могла угодить в Ульдиссиана, и, окажись на месте Ахилия любой другой лучник, весьма вероятно, именно так дело бы и обернулось. Однако сноровку друга детства Ульдиссиан знал прекрасно, а посему понимал: что-что, а стрела его жизни точно не угрожала.