"Шла Саша по шоссе и сосала сушку", - вот уже минут десять бормотал я про себя, как мурлычут привязавшуюся мелодию и постоянно, даже в уме, делал ошибки в этой детской скороговорке. "Кто она, эта дура Саша?, - думал я. Почему она шла именно по шоссе и почему сосала сушку, а не грызла ее, как все люди"? Я давно заметил, что в моей голове в тяжелые моменты срабатывает защитный рефлекс. Если окружающее давит и решения даются нелегко, если думать о случившемся неприятно или попросту не хватает сил, мой мозг самопроизвольно забивается всякой ахинеей, вроде детских считалочек, и отдыхает оберегая мое сознание.

На одном из поворотов из пакета на заднем сидении выпала двухлитровая бутылка спрайта, упала за кресло водителя и начала перекатываться по коврику. Пришлось прижаться к обочине и остановиться. На сегодня гонка была проиграна.

Я достал бутылку, вытер ее чистой тряпкой, положил обратно в пакет, пакет поставил за кресло пассажира и выдвинул кресло на максимум, прижав продукты к заднему сидению. Однажды я привез матери газировку, которая всю дорогу болталась по машине. Мать открыла крышку и облилась с ног до головы. В тот день вместо редкой радости в ее глазах я получил привычную взбучку.

Мать никогда не брала у меня ни денег, ни продуктов, единственное, от чего она не могла отказаться, была всякая ерунда типа приторной импортной газировки, бананов и апельсинов. Увидев оную еду, она становилась похожей на ребенка, которому дали шоколадку, и эта беззащитность, появлявшаяся на пару секунд, была мне особенно дорога. Ради этих нескольких мгновений, когда она признавала во мне сына, ну, может быть не сына, а так, близкого человека, я готов был таскать ей кока-колу упаковками, а бананы коробками. Никаких других способов выслужиться перед матерью не существовало, по крайней мере, я их не нащупал в ходе моей борьбы за сохранение подобия семьи. Маниакальное желание сблизиться с этим непонятным и бесконечно далеким от меня человеком преследовало меня с детства и с возрастом, как ни странно, оно становилось все острее, хотя к его исполнению я не приблизился ни на шаг.

Над проблемой отцов и детей я начал размышлять еще утром, когда проснулся в своей квартире, мучимый похмельным синдромом, вызванным, скорее всего не большим количеством выпитого накануне, а выкуренной сигаретой. В моей комнате спали три совершенно незнакомых человека, в сущности, еще дети. Один на полу в луже блевотины, два других - в креслах. Было девять часов утра. Полный разгром на кухне и в ванной. Я попытался растолкать спящих, сообщив им, что давным-давно наступило утро. Но никто из них не вскочил в панике и со словами: "Меня потеряли родители", - не побежал домой. Каждый из них отнесся ко мне как к зеленой мухе, и продолжал спать. "Бедолаги, - решил я.
– Их тоже никто не ждет".

Я перемыл на кухне всю посуду, убрал под стол пустые бутылки. Вытер влажной тряпкой полупереваренную пищу около Стасика и положил ему под голову думку. После этого навел порядок в туалете с ванной и принял душ. Никто не проснулся. Я выпил кружку крепкого чая, перед тем как уйти позвонил Сереге и сказал, что меня не будет в городе два дня. Серега отнесся к этому с пониманием. Он справится.

Я растолкал Риту.

– Будете уходить, захлопните дверь, - сказал я.

– Угу, - промычала она, еле-еле приоткрыв опухшие глаза.

Я забрал машину со стоянки и поехал давать показания. Минут тридцать я стоял, прислонясь к подоконнику около двадцать первого кабинета в Заводском отделении милиции в ожидании майора Трофимова, который находился на оперативке. Это была очень долгая оперативка. Закончилась она только в двенадцатом часу. Когда группа людей вышла из кабинета начальника, я сразу узнал майора. Им оказался один из тех двоих, кто допрашивали меня в субботу вместе с подполковником Спарыкиным. Сегодня он показался мне значительно старше. Он выглядел усталым и на вид ему можно было дать лет пятьдесят.

– Зайдите, - увидев меня, сказал Трофимов и открыл дверь.

На этот раз кабинет не показался мне таким зловещим. Если бы я не знал, где нахожусь, то подумал бы, что хозяином этой комнаты является безобидный бухгалтер или клерк среднего звена.

Майор нисколько не удивился моему визиту. Он протянул мне бумагу и сказал:

– Пишите. Число поставьте вчерашнее.

– Почему вчерашнее?
– зачем-то спросил я.

– Потому что со вчерашнего вечера светлая девятка в разработке.

– Милиция не дремлет.

– Ну-ну. Остряк.

В целом Трофимов был настроен дружелюбно. Прочитал мой опус, велел добавить несколько обязательных фраз и отпустил меня восвояси.

Голова больше не болела, зато проснулся зверский аппетит. Я решил перед дорогой пообедать в театральном кафе, припарковал машину около театра драмы, где трое сопливых мальчишек, шныряющих около колонки, вызвались помыть машину за тридцать пять штук. Я вытащил коврики, закрыл двери и пошел кушать цыпленка табака, единственное блюдо, которое готовили в этом дешевом притоне более или менее качественно. В нашем городе днем пообедать практически невозможно.