Шрифт:
– Если тут, – продолжал я, – пускай придет, накормит ее. Тут она?
– По четвергам она вечерами ходит поклониться к гробнице Шаха Мир Али Хамзы, – объяснил старик.
– Парвиз-хан, я спущусь, ложку поищу, – сказал мне Джафар, встал и вышел из комнаты.
Снизу донеслось: «Если не трудно, сестрица». Я посмотрел на жующих стариков и тихо сказал:
– Как же быть?
Кого я спросил? Зачем? Мне показалось, что спрашивал кто-то другой, а я должен знать ответ. Джафар внизу говорил: «Если нетрудно, сестрица, загляните туда». Старик сказал:
– Боится.
Старуха посмотрела на него. Оба жевали.
– Да не боится она, просто не видит нас толком, – возразил я.
Старик показал на тетушку:
– Вот ее боится, не придет. Она молиться пойдет. На лестнице послышались шаги. Джафар вошел вместе
с женщиной, которая впустила нас в дом. Она остановилась на пороге:
– Бедняжка, ей-Богу, больше-то из моих рук не берет. С той поры, как он вернулся, даже и не глядит на меня.
– Джафар, ложку принес? – спросил я. Он обратился к женщине:
– Теперь уж вы ее покормите, сестрица.
– Сегпоказалось. Рисинки посыпались, покатились по уголкам рта, попадали на пол.
– Джафар, без ложки ничего не получается.
– Брось, Парвиз-хан, ложка ей не нужна. Захочет – сама поест.
Он говорил не думая, просто чтобы что-нибудь сказать. – У нее руки отнялись, разве не видишь?
– Ложка ей не нужна, – повторил он. Я повернулся к старику:
– А как тетушка обычно-то ест?
Я плохо соображал, о чем спрашиваю.
– Раньше ей Зинат помогала. Похлебку давала, иногда кашу.
– И мы ведь похлебку принесли, – вспомнил я. – Джафар, давай похлебку.
– Я ложку забыл, – отозвался он, потом все-таки встал, огляделся кругом и, не увидев никакой посуды, спросил у старухи: – В чулане, что ли?
– Может, около хауза, – предположила она.
– Кто это – Зинат? – сказал я.
И подумал – нас тут четверо, а мы не можем накормить бедную старушку. Не знаем, что делать, вот и ищем, на кого бы это переложить. Те двое все ели. Старик сворачивал лепешку трубочкой, зачерпывал ею похлебку и выливал себе в рот, потом зачерпывал снова – и так, пока лепешка не размякала.
Старуха на минуту перестала жевать:
– Зинат, с вашего позволения, – это сестра Аббаса.
– А сейчас она где?
Старики переглянулись.
– Если тут, – продолжал я, – пускай придет, накормит ее. Тут она?
– По четвергам она вечерами ходит поклониться к гробнице Шаха Мир Али Хамзы, – объяснил старик.
– Парвиз-хан, я спущусь, ложку поищу, – сказал мне Джафар, встал и вышел из комнаты.
Снизу донеслось: «Если не трудно, сестрица». Я посмотрел на жующих стариков и тихо сказал:
– Как же быть?
Кого я спросил? Зачем? Мне показалось, что спрашивал кто-то другой, а я должен знать ответ. Джафар внизу говорил: «Если нетрудно, сестрица, загляните туда». Старик сказал:
– Боится.
Старуха посмотрела на него. Оба жевали.
– Да не боится она, просто не видит нас толком, – возразил я.
Старик показал на тетушку:
– Вот ее боится, не придет. Она молиться пойдет.
На лестнице послышались шаги. Джафар вошел вместе с женщиной, которая впустила нас в дом. Она остановилась на пороге:
– Бедняжка, ей-Богу, больше-то из моих рук не берет. С той поры, как он вернулся, даже и не глядит на меня.
– Джафар, ложку принес? – спросил я.
Он обратился к женщине:
– Теперь уж вы ее покормите, сестрица.
– Сегодня третий день, как ей хуже, – сказала женщина.
Я спросил:
– Она что-нибудь ела за это время?
– Я не знаю. Пока дядюшки не было, ела помаленьку; а как он объявился, бедняжка вроде испугалась. Я больше к ним не ходила, так что не знаю.
Подошел Джафар с ложкой, присел на корточки подле тетушки.
– Помешалась она, бедная, – продолжала женщина, – уж лучше бы он не возвращался. Когда он пропал, ей хуже стало, но не так, как теперь.
– О чем вы?
Я ничего не понимал. Джафар сказал:
– Парвиз-хан, подай сюда похлебку, если не трудно.
Женщина говорила:
– Может, она уж не чаяла мужа увидеть, разволновалась. И прежде хворая была, а как он вернулся, совсем слегла. Уж я и так и сяк, бывало, до смерти вымотаюсь, чтоб вот столечко поела. А тут еще Мешхеди сказал: она умерла.