– Кто? – спросил я, недоумевая.

Женщина посмотрела на меня:

– Парвиз-хан, никак это вы?

Я кивнул головой.

– Вы меня помните? Вы когда-то вместе с ним сюда часто приходили.

– Дядюшка только к субботе вернется, – сказал я.

– Мешхеди Асгар?

Я опять кивнул.

– В субботу? Как в субботу?

– Сегодня уже поздно было, а завтра – выходной день.

– Я что-то не пойму, – сказала женщина. Джафар наклонился за судком с похлебкой. В судке

было пусто. Халва, похлебка и мясо бесследно исчезли. Осталось лишь чуточку риса и немного хлеба. Джафар с негодованием посмотрел на стариков. Упрекать их было бессмысленно.

– Разомни рис с остатками мяса, – предложил я.

Джафар покачал головой – мол, гляди-ка, что за люди оказались, Бога не боятся.

– Я все-таки не поняла, – повторила женщина. Джафар не выдержал:

– Да как же это? Она голодная! Еле дышит, несчастная. Кто так делает? – Он сердито швырнул пустой судок на софре и докончил: – На что мне теперь ложка, горло ей смотреть?

– Я не поняла, – не унималась женщина.

– И ты еще тут, – в сердцах сказал Джафар, – не понимаешь – и ладно.

Женщина снова обратилась ко мне, словно хотела договорить:

– …Вы про дядюшку сказали, что он в субботу придет?

Джафар встал:

– Парвиз-хан, я сейчас.

– Она, бедная, есть хочет, – прошептал ему я, – погляди!

Тетушка сидела, по-прежнему привалившись к стене, с трудом дышала, молчала и смотрела невидящим взглядом. Старик негромко сказал:

– У нас есть луковый суп.

Джафар, не обращая на него внимания, ушел вниз по лестнице. Я видел, что женщина все еще ждет ответа, и сказал:

– Аббас-ага договорился, он будет поручителем.

– Его что же, снова забрали? – растерянно спросила женщина.

Я взглянул на нее, собираясь сказать: «А разве вы не знаете?» Но вспомнил, что Джафара нет, и промолчал.

– Опять забрали, второй раз? Он же сегодня днем ушел, сказал, пойду, мол, сообщу аге, что хоронить надо. Это когда он сказал, что она умерла.

– Кто ушел? Кого хоронить?

– Это около полудня было, он стал говорить, что она умерла.

Женщина указала на тетушку.

– Говорит – умерла она, тетушка то есть. Мне, мол, надо агу известить, чтоб похоронили. Агу – того самого, что поручился, вызволил его из богадельни. Я и поверила. Напугалась, но покойницу-то одну оставлять грех, без Корана да без молитвы. Он за дверь, а я наверх поднялась, смотрю: она и не умерла вовсе, сидит, все такая же. Перепугалась я, вот уж когда перепугалась. Перед настоящей покойницей так бы не испугалась. Страшно стало. Но, гляжу, и то правда, она вроде как покойница, не шевелится вовсе. Он и решил, что старушка померла или вот-вот помрет, ушел, чтоб конца ее не видеть.

Я слушал, не перебивая, и почти ничего не понимал. Слышалось сопение тетушки и потрескивание керосина в лампе. Старуха встала.

– Уходишь? – спросил старик.

– А ты разве не идешь?

Он тоже встал и пошел. Женщина крикнула:

– Забери лампу!

Старик вернулся, взял с полки свою лампу. Потом они ушли.

– Но ведь жива, сам видишь, – сказала женщина. Я опять посмотрел на тетушку.

– На этот раз его так просто не выпустят. Сегодня четверг, а он в понедельник под вечер пришел. Почти три дня дома был. Когда его забрали?

Я ничего не ответил.

– Небось когда домой возвращался. Утром-то, около полудня это было, все плакал, бедный старик, убивался. Подошел к моей двери и говорит, мол, все, Зинат-ханум, скончалась она, ты смотри, сразу-то, как войдешь, не пугайся. Я пойду попробую, может, ага чем поможет, пришлет кого-нибудь, чтоб на кладбище отнесли, – он про того агу говорил, что поручился за него. Говорил, что незнакомый вовсе, хотя, может, это он и про вас, про батюшку вашего, откуда мне знать. Я посочувствовала ему, говорю, мол, бедная тетушка. Тогда он грустно так сказал: «Все ж таки не одна померла, есть кому глаза закрыть. А как сам помру? Теперь-то, благодаренье Богу, я здесь, в последний раз о ней позабочусь. А вот помру, охо-хо, одному Богу известно, кто обо мне подумает. Захочет ли кто доброе дело сделать, земле меня предать? Одно меня к жизни привязывало, а теперь и это оборвалось». Я ему говорю, дескать, ты эти речи брось, Мешхеди. От смерти не уйдешь, оно конечно, но, Бог даст, поживешь еще. Нет, говорит, я только ради нее жил, мы ведь с ней как один человек. И так он, несчастный, печалился, словно она и впрямь умерла – а теперь, гляди-ка, сидит, на нас смотрит. А старик, бедняга, так плакал, мол, все, Зинат-ханум, кончилась она. Ох, горе. Я теперь вот тоже думаю, может, это и хорошо, когда совсем одна, кругом одна. И самой оплакивать некого, и помрешь – никто не заплачет. Так оно лучше.

Я ничего не говорил. Она мне не нравилась.

Женщина продолжала:

– Бедный старичок, это уж точно по дороге домой забрали – небось ошалел совсем от горя, обессилел, притулился где-нибудь на улице и плакал, а они подумали: притворяется, денежки из порядочных людей вытягивает – и забрали. Наверняка. Он ведь даже не обулся, бедняга, с горя-то босой ушел. Я сразу не заметила, а потом вошла – смотрю, ботинки его на пороге валяются.

И показала рукой на ботинки. Я молчал. Понимает ли тетушка сейчас, что эта женщина говорит? Глаза у нее, может, и не видят, но что, если она все слышит?