Илья улыбнулся.

– Камни он, пожалуй, без нашей помощи таскал... Но в принципе, я так понимаю, дело ведь не в этой детской истории.

– Дело в самом принципе.
– Полина подставила лицо густому свету, льющемуся с иллюзорного неба.
– Я не люблю опеки. Какая бы она там ни была. Она размагничивает. Наш древний коллега Павлов писал о рефлексе свободы. Это высший рефлекс - стремление к преодолению преград. Заметь, к самостоятельному преодолению.

– Ты - сильный человек, Поль, - тихо сказал Илья.
– Но ведь есть и слабые. И вообще, материальное раскрепощение не сделало человека автоматически счастливым. Напротив. Жить стало во сто крат сложнее. Потому что обогатились разум и душа, появилось больше времени для мыслей и чувств - и страсти человеческие приобрели новые качества. Тоньше стали, глубже, пронзительней. Теперь и Ромео не в диковинку да и Отелло уже не те. Куда там классическому ревнивцу до нынешних...

– Да ну тебя, - засмеялась Полина.
– Никогда не поймешь: серьезно ты или шутишь.

– Я серьезно, - подтвердил Илья.
– Рефлекс свободы - это, конечно, здорово. Но ведь существует еще и наиважнейший закон жизни - закон целесообразности. И все, что осталось скверного в человеке, нецелесообразно, вредно, противоестественно. Как и все остальное, что мешает ему быть счастливым.

– Меморандум твой я, кстати, слышала. Еще на "Бруно".
– Полина была абсолютно невозмутима.
– Впечатляюще, но ты не во всем убедителен. Где пределы ваших добродеяний и где начинается сугубо личное, неделимое?

– Все, Поль, все - личное, - вздохнул Илья.
– Мы помогаем тем, кто просит помощи. Или тем, кому она жизненно необходима. Кроме того, добрые деяния - только малая толика нашей работы... Ты, наверное, и не подозреваешь, что плоды забот Службы Солнца окружают нас со всех сторон. Даже в мелочах.

– И сад этот тоже?
– Полина иронизировала.

– Угадала. По крайней мере, его уровни общения. Кстати, до нас искусством общения вообще никто всерьез не занимался. Возьми, например, устройство Станции. Периодические изменения геометрии и интерьера ее помещений; чередование зон невесомости с зонами нормального тяготения; устройство иллюминаторов - все это для того, чтобы насыщать людей эмоциями, облегчать тяготы жизни в условиях замкнутого пространства. И все это, кстати, помогали разрабатывать Садовники.

– Признайся, Илья.
– В зеленых глазах Лоран отражалось кружево листвы.
– Чтобы обратить меня в свою веру, ты бы, наверное, даже женился на мне?

– Не могу, никак не могу, - засмеялся Илья.
– Ты... ты мне... противопоказана.

– То есть?
– его смех озадачил девушку.

– Помнишь, - Илья вернул лицу серьезную мину.
– Когда мы первый раз столкнулись - буквально, буквально!
– ты мне посоветовала вычислить... А я дельные советы ценю. Логический блок тут же выдал мне все сведения о Полине Лоран, попутно заметив, что данная особа астрономически далека от моего идеала. У меня, кстати, очень толковый блок...

– Оно и видно, - ядовито заметила Полина.
– Слишком часто ты им пользуешься. Удачный симбиоз.

Они шутили и насмешничали друг над другом, все дальше уходя от первоначальной дискуссии, от прошлого, от философских обобщений и частностей, и оставался только сад, дразнящие земные запахи, голоса птиц и сумбурный, необязательный разговор. Иногда загадочный и тревожный, как взгляд Полины. Чаще - осторожный, будто шаги охотника. В целом же легкий и стремительный, из тех разговоров, которые оставляют по себе не глыбы смысла, а ощущение. Ощущение радости, что ли...

– Ой, чуть не забыла, - всполошилась вдруг Полина.
– У меня в шестнадцать связь с Землей.

Они спустились на первый уровень, прошли мимо пруда, где у кафетерия человек шесть звездолетчиков дрессировали вислоухого щенка. Щенку наука явно не нравилась, он лаял и все норовил удрать в кусты. Дальше, за деревьями, на спортивной площадке глухо стучал мяч.

Полина вдруг остановилась.

– Ты надолго к нам?
– отрывисто спросила она, глядя Илье в глаза.

– На месяц, полтора. А что?

– Улетай поскорей. Разберись, в наших делах и улетай. Опасен ты для меня.

– Чем же?
– удивился Илья.

– Ты мне тоже нравишься. А это крайне опасно. Это расслабляет. Я привыкла быть свободной. И сильной.

– Интересно, - Илья опустил глаза.
– Я только одного не пойму, Поль, почему "тоже"?

– Не смей врать!
– сердито сказала Полина.
– Вы проповедуете предельную искренность и смелость в общении. Зачем же ты...

– Виноват, - вздохнул Илья.
– Наверно, старею. Да, конечно же, ты мне нравишься. Очень нравишься. Ну и что?

– Нет, нет!
– она испугалась всерьез.
– Так нельзя. Это не настоящее. Это нечто... старое, стыдное, - девушка мучительно подбирала слова. Лицо ее зарделось, стало то ли гневным, то ли обиженным, и Илья вдруг почувствовал какую-то пустоту, стремительно надвигающуюся на них, разделяющую или объединяющую - не понять.

– Это... ты же врач, знаешь. Внезапные влечения возникали раньше от чувственного голода... Патология бесконтрольной психики... Нет, не хочу.

– Погоди, Поль, ты все перепутала...
– начал было Илья, но Полина уже шла к выходу из сада. Быстро, чуть ли не бежала, боясь, наверное, что он станет догонять.