Кратко и четко он изложил цель эксперимента, упомянул о своем "завещании" с приказом об эвакуации на случай выхода амеб в открытый космос, а в конце сообщения заметил:

– Только не обвиняйте себя в беспечности, друзья. Каждый из нас делает свое дело. Повторяю: Службу Солнца интересует не только гармония личности, но и, прежде всего, гармония общества. А в данном случае и того больше безопасность его. Вы изучаете Окно как явление, в целом. Меня же интересует одна деталь. Насколько оно опасно для людей.

За столом воцарилась тишина.

– Это серьезно...
– пробормотал наконец Драгнев и поднялся.
– И неожиданно. Никогда даже не задумывался...

Он ушел. Крайнев упрямо покачал головой:

– И все же так нельзя, Илья. Нельзя одному! Мы бы обязательно что-нибудь придумали. Эх, пора Службе Солнца тобой заняться, пора.

Чуть легче стало. Самую малость. Боль вытекает из меня тонким ручейком, а внутри ее море бездонное, просторы немерянные... Мама, ты пришла? Спасибо, мамочка. Посиди возле меня. Нет, нет, только не прикасайся ко мне. А то вдруг и на тебя выплеснется эта проклятая, тоскливая боль. В ней можно утонуть, мама... Четвертый раз, четвертый раз я выплываю, выкарабкиваюсь, выживаю. Это так страшно, что я каждый раз схожу с ума. Не потому, что боль такая острая, нет. И даже не потому, что она безбрежная. Да, да, она не вмещается в моем маленьком теле, ей не хватает клеток, она разливается так широко... Теперь я понимаю, почему о ней иногда говорят беспредельная. Нет ей предела, мама, понимаешь? Но я не потому схожу с ума. Все, что можно описать словами, можно пережить. Меня убивает то, что эта боль качественно иная - _чужая_. Я чувствую это ежесекундно, всеми аксонами и дендритами, всей нервной тканью. Бедная нервная ткань! Она не признает, не принимает, она несовместима с тем, что обрушивает на меня Окно. Это _нечеловеческая_ боль, мама! _Не от человека_!

...Еще отпустило.

Красный свет каюты напоминает кровь, которую сердце как-то умудряется проталкивать в спазматически сузившиеся сосуды. Не хватает только, чтобы главный врач Станции умер от кровоизлияния в мозг... Ты уже уходишь, мама? Ладно. Значит, мне в самом деле лучше... Илюшенька, ангел мой, хранитель! Где же твои большие и добрые руки, которые умеют снимать боль?

Глупая я, глупая! Господи, до чего же глупыми бывают женщины в третьем тысячелетии. Почему я так боялась тебя, милый? Почему? Неужто только из боязни, что ты, узнав правду, отправишь меня с "Бруно" на Землю? Или я боялась другого? Того неизбежного вопроса, который возникнет, расскажи я всю правду: "А какая, собственно, связь между хаотической информацией Окна и чужой болью?.." Все! Дальше молчать нельзя. Не могу! Я не знаю, какая может быть связь, здесь все так странно, ответов на этот вопрос тысячи, но у меня нет больше сил... Нет их. Кончились. Будь проклято это Окно и его Боль!

Полина с трудом поднялась.

Ее мутило, перед глазами все колебалось и плыло. Неуверенно ступила раз, другой. Затем, догадавшись, выключила поле гравитации и неуклюже выплыла в коридор. Несколько минут безжизненно висела в воздухе, соображая, где же искать Илью.

"Командная рубка...
– подумала наконец.
– Если не он... Там всегда есть люди".

Она вошла так тихо, что ее даже не заметили. За бортом Станции стоял полный штиль - в желтой мгле центрального экрана плавало всего несколько амеб. Однако исследователи, расположившись в креслах, разговаривали именно о Простейших. Крайнев увлеченно доказывал, что, узнав сущность амеб, они фактически определят роль Питателя в этой энергетической системе, а отсюда вытекает...

"Боль вытекает, как вы не понимаете этого", - сцепив зубы, подумала Лоран. Она покачнулась от усталости и боли, тихо позвала:

– Брат Садовник!

Илья обернулся первым, остальные - за ним.

– Что с вами?
– вскочил встревоженный Крайнев. Полина жестом остановила его.

– У меня заявление для представителя Службы Солнца.
– Она поискала точку опоры, но не нашла и решила сказать все быстро, очень быстро.
– Три моих прежних отчета о сеансах приема хаотической информации полностью выдуманы. Каждый раз я чувствовала боль. Огромную, ни с чем не сравнимую, чужую нечеловеческую боль! Если можете, простите мой обман...

Она почувствовала, что падает, но в последний миг Илья подхватил ее на руки. И боль, будто ей, наконец, открыли шлюзы, выплеснулась, ушла в эти огромные сильные руки.

Это было нечто совершенно новое - боль в Окне. Признание Полины ошеломило всех. Как грибы после дождя, стали множиться догадки и предположения - робкие, туманные, ибо все усложнилось до таких пределов, что даже никогда не унывающий Крайнев в сердцах сказал Илье:

– Мы стремительно проваливаемся в болото противоречивых фактов. Мы их систематизируем, а осознать, как говорит ваш Дангулов, не можем... Кстати, что с Лоран?

– Ничего опасного, - ответил Илья.
– Небольшое нервное истощение. Ввожу ей нужные препараты и заставляю отсыпаться.

Он вспомнил, как не хотела вчера Поль отпускать его, как прижималась к нему маленьким телом и вздрагивала, вздрагивала. А вот собственных слов не помнил. Знал только, что были они нелепые и почему-то веселые: "Это ерунда, боль. Вот мы..." Они совершенно не соответствовали моменту, и, может, поэтому Полине стало чуточку легче и она согласилась на гипносон.

– Это хорошо, - порадовался Крайнев и, скупо улыбнувшись, добавил: - Вы и потом ее жалейте, ладно?

Илья хотел отшутиться, но передумал.

– Федор Иванович, - спросил он.
– Где сейчас может находиться кибернетик?

Хозяйство Антона размещалось в двадцать-первом коридоре - подальше от всевозможных вибраций и полей лабораторных отсеков. Здесь было тихо, в многочисленных иллюминаторах лениво плескался сбитый желток псевдотуманности.

Антон рисовал на магнитном экране синтезатора какие-то схемы. Синтезатор сердито гудел, выбрасывая одну за другой пластинки модулей одинаковые, как две капли воды, и все же разные" Антон беспрестанно что-то вычеркивал, добавлял.