– В Царьград. А может, и в Архипелаг.

– Ах ты, господи! А что же это такое: Архипилат?

– Греческие острова.

– Скажите! Но, Федор Федорович, как же идтить завтра, ежели завтра тринадцатое число? – напомнил денщик.

– Ерунда! – махнул рукой адмирал.

Ушаков пускался в далекое, ответственное плавание на старых судах, но он был полон энергии, бодр и весел: он верил в своих людей.

Погода, казалось, благоприятствовала походу – дул умеренный юго-восточный ветер.

12 августа 1798 года на восходе солнца ушло в Константинополь посыльное судно «Панагия», которое Ушаков отправил к русскому посланнику Томаре известить о выходе Севастопольского флота.

Всей эскадре сниматься с якоря Ушаков назначил 13 августа в полдень.

С самого раннего утра между Графской пристанью и судами в бухте забегали шлюпки. Они перевозили с берега последние вещи, что не успели или забыли захватить вчера.

На пристани толпился народ. Все эти десять дней Севастополь жил только одним – уходом эскадры в Константинополь.

Тут стояли, переговариваясь между собою, жены и подружки моряков. Они выискивали на рейде «свой» корабль или фрегат и не спускали с него глаз, тщетно стараясь разглядеть милого. Смотрели, хотя ничего не понимали, как с флагманского «Св. Павла» что-то сигналили арьергардному «Захарию и Елисавете». Следили за всеми, кто приходил оттуда или отправлялся на эскадру:

– Смотрите, смотрите, что-то несут!

– Сукно и веревки.

– Это на «Николай» – вишь, к его шлюпке пошли.

– Гляньте, бабоньки, чей-то повар кур тащит.

– Адмиральский.

– Нет, не адмиральский. У Ушакова – старик Парфен. Такой с шишкой на носу, а это молодой, пригоженький.

– Это Сережа, контр-адмирала Овцына.

Они ловили каждую вновь подходившую шлюпку.

– Дяденька, вы с «Михаила»? – спрашивала у загребного молодая бабенка.

– С «Михаила», тетенька, – весело улыбаясь, отвечал белозубый, ловкий загребной.

– Будьте такие добренькие, передайте это Селезневу Васе, – совала бабенка ему какой-то сверток.

– Да у нас на «Михаиле» четыреста душ. Может, и Селезневых пяток наберется, как же я его сыщу?

– Матрос первой статьи, Вася Селезнев, – уже дрогнувшим от страха голосом, что загребной не возьмет сверток, повторила она.

– Какой это Селезнев, не брамсельный ли? – окликнул один из гребцов.

– Ага, брамсельный, брамсельный!.. – обрадовалась бабенка.

– Теперь знаю, – смилостивился загребной. – Давай сюда. Коля, положь под банку! А у Селезнева губа не дура! – подмигнул он товарищам, передавая сверток. – Бабенка толстенькая, как томбуй [73] .

Мальчишек было полно всюду – на пристани и в голубой воде. Они купались, стараясь догнать «шестерку», голые сидели на камнях, цеплялись за борта стоявших шлюпок, сновали в толпе. И без конца о чем-то спорили.

Как заправские морские волки, они оценивали суда, безошибочно называя их имена, снасти, паруса:

– Глянь, на «Богоявлении»-то поставили новую крюйс-стеньгу!

– Тю! Когда увидел! Ее весной еще ставили, спроси у Лени!

– А на «Павле» какие пушки?

– Где?

– На нижнем деке.

– Подумаешь! Тридцатишестифунтовые!

– А на «Казанской»?

– Тридцатифунтовые. То ж – фрегат!

– Леня, а это вон кто? Какой мальчик? – спрашивал у брата шестилетний моряк.

– Штурманский ученик, – ответили сбоку.

– Чего врешь? – накинулся Леня. – Какой штурманский ученик? Это подлекарь! Вишь, и бутыль у него.

– Леня, а с чем тая бутыль?

– С уксусом!

В другой толпе мальчишек, весь коричневый от загара, докупавшийся уже до того, что стучал зубами, паренек с азартом рассказывал:

– Вот реал-бей… [74] поворотился кормой… а Ушак… кэ-эк… жарнет в него всем лагом!..

К сходням сквозь толпу баб протискивался низенький, но плотный боцман с лихо сидевшей на голове шляпой. Его провожал какой-то подвыпивший купчик. Купчик шутливо говорил боцману на прощанье:

– Макарыч, а Макарыч, а ты мундер первого сроку не забыл взять?

– А то как же.

– Гляди, без турчанки назад не ворочайся!

– А что ж? – обернулся боцман. – У них жен много, а у меня, сиротинки, ни одной! Верно, бабоньки, а? – весело крикнул он.