Они шли уже вдоль фрегатов. Вот от «Крыма» отвалила шлюпка с его капитаном – курносым Пугачевским.

Ушаков неодобрительно приметил: гребцы «Крыма» не умеют грести – держат одно плечо выше другого, сгибают спину.

«Каков поп, таков и приход», – подумал Ушаков.

Ушаковская шлюпка поравнялась с «Марией Магдалиной» – фрегатом капитана Тизделя.

На баке фрегата было оживленно. Слышались мерные шлепки, чей-то голос бесстрастно считал: «Четыреста осемьдесят один, четыреста осемьдесят две», но его заглушали человеческие вопли:

– Ой, не могу! Ой, дяденьки, довольно!..

Лица гребцов стали сумрачными. Ушаков зло нахмурил брови.

Все знали, что это такое: у капитана Тизделя, как и у самого адмирала Войновича на его «Славе Екатерины», в большом ходу линьки и шпицрутены.

Шлюпка подошла к «Славе Екатерины».

Когда Ушаков вошел в каюту Войновича, контр-адмирал восседал в кресле, напыщенный и важный, в шитом золотом мундире. Перед ним стоял и что-то говорил длинный, белобрысый, точно его выварили, командир фрегата «Мария Магдалина» капитан 1-го ранга Вениамин Тиздель, фамилию которого матросы произносили на свой лад.

Тиздель был большим приятелем Войновича: оба они, иностранцы, вступили в русский флот, оба презрительно относились к русским, и оба были плохими моряками.

Ушаков поздоровался и сел рядом с героем Чесмы, стариком Кумани, командиром фрегата «Кинбурн». Ушаков служил вместе с Кумани еще на «Трех иерархах». Кумани, родом грек, поступил на русскую службу мичманом в 1768 году. Было ему тогда сорок лет. Кумани знал кроме греческого и русского английский, французский, итальянский, турецкий и арабский языки.

Федор Федорович уважал старого моряка.

Адмирал окончил разговор с Тизделем, окинул всех ничего не выражающими бараньими глазами и начал:

– Господа капитаны!

Войнович в некотором волнении погладил рукой свои иссиня-черные волосы, кашлянул и продолжал:

– Сегодня в ночь я получил приказ князя Потемкина: всей эскадре выйти в море, найти турок и драться. Надо помешать им оказывать помощь Очакову. Вот что пишет князь.

Войнович взял со стола бумагу – листок дрожал в его толстых, волосатых пальцах – и стал читать:

– «Подтверждаю вам собрать все корабли и фрегаты и стараться произвести дело, ожидаемое от храбрости и мужества вашего и подчиненных ваших. Хотя б всем погибнуть, но должно показать свою неустрашимость к нападению и истреблению неприятеля. Сие объявите всем офицерам вашим. Где завидите флот турецкий, атакуйте его во что бы то ни стало, хотя б всем пропасть!»

Он положил листок на стол и начал вытирать лицо платком – адмиралу было душно.

«Вот трус. Войновичем называется, а так войны боится!» – с презрением подумал Ушаков.

Секунду молчали.

– Коротко и узловато! – вполголоса сказал Кумани.

– Да, болшой садача! – пропищал Тиздель.

– Турецким флотом командует знаменитый капудан-паша Эски-Гассан! – прибавил Войнович.

– Мы его знаем, он при Чесме командовал «Капуданией», – усмехнулся Кумани.

– За лихость Эски-Гассана зовут «крокодилом морских битв», – продолжал расписывать контр-адмирал.

– Плавать он мастак. Если бы не бросился за борт, когда мы сцепились с его кораблем на абордаж, «крокодилу» несдобровать бы! – вполголоса говорил Кумани.

– Когда же уходим? – спросил Ушаков.

– Я полагаю… ждать нельзя. Надо бы сегодня, но сегодня понедельник – несчастливый день, – пыхтел Войнович. – Придется завтра на рассвете.

– Куда пойдем?

– К Варне.

– А не лучше ли прямо к Очакову? Там наверняка найдем турок…

– Нет, к Варне!

– Успеем ли мы дойти, Марко Иванович? Погода ненадежная – со дня на день можно ждать норд-оста, – сказал Ушаков, который не первый год плавал в Черном море и знал силу и свирепость осенних штормов.

Войнович только развел руками.

– Больше приказаний не будет?

– Нет. Чтоб к утру все корабли и фрегаты были готовы! – сказал, вставая, контр-адмирал.

Капитаны стали поспешно расходиться. Ожидая трап, Ушаков слышал, как фалрепные [38] вполголоса обменивались новостями:

– Влепили по шестьсот…

– Скляренко не выдержал, а Катин – молодец: «очугунился» и хоть бы пикнул! Только встать сам не смог – подняли…

Федор Федорович понял, что речь шла об очередной, сегодняшней расправе на «Марии Магдалине». Он поморщился: Тиздель применял телесные наказания по самому пустяшному поводу.