И несмотря на то что Мордвинов из зависти не переносил адмирала Ушакова, Мордвинову пришлось обратиться к нему.

В Севастополь прибыл (но не на «своем» корабле, а на фрегате старой постройки) сам Мордвинов, а с ним член Черноморского адмиралтейского правления вице-адмирал Войнович, командир Херсонского порта контр-адмирал Голенкин, обер-саарваер Катасанов и несколько офицеров адмиралтейства.

Голенкин успел шепнуть Ушакову:

– Мордвиновские корабли никуда не годны: валки. Если б строил кто-либо другой, комиссия забраковала бы их на дрова!

– А как же смотрели? Почему в акте – «хорошие ходоки»?

– Мордвинов нарочно выбрал тихую погоду и нагрузил их меньше чем положено.

– Как же это можно? – возмутился Ушаков.

– А что же делать? Сам хозяин: сам строил и сам принимал.

– Ну, у меня поблажки не будет! Я в свой флот хлама не допущу! – твердо сказал Федор Федорович.

Ушаков вышел с двумя мордвиновскими кораблями в море. Корабли оказались такими, как говорил контр-адмирал Голенкин: очень валкими. Ходить по Черному морю на них было невозможно.

«Ну и построил кораблик! Рысклив, крутится то туда то сюда. Под стать самому строителю!» – думал Ушаков.

Ушаков вернулся в Севастополь, который теперь по велению Павла I именовался Ахтиаром, хотя в нем ничто не напоминало о прежней жалкой деревушке.

Тотчас же в адмиралтействе собралась комиссия во главе с Мордвиновым.

Мордвинов сидел напудренный, в новом зеленом мундире – Павел I ввел их вместо прежних белых. Со всеми, кроме графа Войновича, Мордвинов держался свысока, говорил медленно и некоторые слова произносил на английский манер.

– Как вы находите новые корабли? – стараясь не смотреть на Ушакова, спросил у него Мордвинов.

– Корабли совсем непригодны: они очень валки! – по обыкновению моряков, привыкших говорить на ветру, громко сказал Ушаков.

Войнович вытаращил бараньи глаза. Голенкин насторожился. Офицеры с интересом смотрели на начинающуюся перепалку.

– Вы находите? – сощурился Мордвинов, с ненавистью глядя на Ушакова.

Мордвинов говорил тихо: он, подражая во всем англичанам, старался сохранять хладнокровие.

– Да.

– Однако мы в Херсоне испробовали…

– Значит, проба была ненадлежащая, несерьезная, – перебил Ушаков.

Мордвинов стал бледен, как его парик: замечание было не в бровь, а в глаз.

– Что же, вы не доверяете мне? – прошипел он. – Не доверяете господам членам комиссии, вот – вице-адмиралу графу Войновичу?

– Я верю своим глазам, своему тридцатидвухлетнему морскому опыту, ваше превосходительство!

– Вы слишком самоуверенны! – терял английскую выдержку Мордвинов. – Вы плохо воспитаны, сударь!

– Я воспитывался дома, а не за границей! – подколол Ушаков.

– Вы плохо усвоили то, чему учил вас мой покойный отец!

– Я учился не у вашего отца, у него нечему было учиться: он повторял французские зады. Я учился у Петра Великого!

– Позвольте узнать все-таки, чем вы так кичитесь? – уже кричал, с ненавистью глядя на Ушакова, Мордвинов. – Что вы такое сделали, сударь?

– Я бил турок на море столько раз, сколько раз с ними встречался, ваше превосходительство!

– Ваши победы ничего не стоят: вам везло…

– Побейте их вы хоть раз так, как бил я! – вскочил с места Ушаков.

Он был красен от возмущения и обиды.

– Ваше превосходительство, уйдем, уйдем! Это страшный человек! – тянул Мордвинова за руку перепуганный Войнович.

– Мне больше не о чем говорить с вами, сударь, – дрожа от злобы, ответил Ушакову Мордвинов. – Уйдемте, граф, – обернулся он к Войновичу.

Мордвинов вышел вместе с Войновичем из залы. За ними шмыгнули херсонские офицеры и обиженный Катасанов.

За столом остались севастопольцы да Голенкин.

– Гра-афы! – сказал с презрением Ушаков.

Он вытирал вспотевшее лицо платком. Его давила обида. Он был возмущен, оскорблен, как никогда. Голенкин подошел к нему.

– Не стоило так горячиться, Федор Федорович! Теперь он разведет…

– Пусть! А портить флот я не позволю! Я сегодня же напишу обо всем императору!

Дальновидный Голенкин только вздохнул, но ничего не сказал.

Севастопольцы обожали своего адмирала. Они все были на его стороне и, расходясь, оживленно обсуждали происшествие: