– Что он бормочет, этот старик?
– спросил Смолл.
– Настоятель сказал, что ему последнее время все труднее и труднее соблюдать свою святость.

– Передайте ему, - велел Смолл, - что я знаю все его шашни!

– Комендант лагеря говорит вам, - сказал переводчик, - что он знает, к сожалению, все ваши похождения.

– Эка хватил!
– нахмурился отец Ионафан.
– Все мои похождения сам господь бог не ведает. Пущай не липнет, смола несчастная!

– Что он сказал сейчас?

– Настоятель говорит, что вы напрасно ему не доверяете. Он торжественно заявляет о своей полной лояльности...

Отец Ионафан повернулся и пошагал прочь от англичан.

Смолл с переводчиком остались одни возле гроба.

– Что будем делать, сэр?
– растерянно осведомился переводчик.

Смолл упорно разглядывал мертвеца.

– Скажите этому покойнику, - произнес комендант, - чтобы он не дурил и встал! Мороз усиливается... Скажите ему, что я обещаю не сердиться на него, если он встанет!

Склонясь к белому уху мертвеца, переводчик добросовестно перевел приказ коменданта. Но "покойник" - ни гугу: умер!

– Может, сэр, он действительно умер? И мы пристаем к нему совершенно напрасно?

– Да нет же!
– ответил Смолл.
– Видите, как у него трясется веко правого глаза. И снежинки растаяли на лице...

– Они тают, сэр, - удивился переводчик.

Смолл схватил покойника за плечи, посадил в гробу.

– Ты долго будешь притворяться?
– кричал ему по-английски.
– Встань, и я приму все за милую русскую шутку... Переведите!

– Комендант лагеря - ваш большой друг. Он говорит, что и сам любит пошутить. Но сейчас шутить неуместно.

Смолл отпустил руки, и покойник, медленно разгибаясь застывшим телом, словно тягучий воск, опять плавно улегся на свое ложе.

– Ладно!
– отчаялся Смолл.
– Все русские не дураки выпить. Спросите его, не хочет ли он выпить.

Переводчик взял флягу с коньяком, тыкал ее в синие губы:

– Эй, приятель! Хватит... ты же замерз. Выпей... Смолистый коньяк струился по лицу, но губы минного машиниста Власьева не дрогнули и не разомкнулись.

– Скажите ему, - велел Смолл, - что я умываю руки. Если он умер, то он для меня умер навсегда. Я его закопаю!..

Переводчик пошатнулся от страха и сказал кратко:

– Встань!

И покойник все понял: когда его понесли на кладбище, веки глаз затрепетали - вот-вот откроются. Но длинные гвозди уже пробили крышку гроба. Юнкера подхватили гроб, бросили его в яму и поспешно закопали.

Ночью за околицей монастыря тишком собрались монахи с лопатами и вырыли гроб из земли. Но аскольдовец Власьев, поседевший как лунь, - он лежал уже на боку - был мертв. Он задохнулся или замерз, или просто не вынес ужаса могилы.

Но Власьев никого не выдал. И его снова зарыли.

Отец Ионафан выпил в келье самогонки и заплакал:

– Хосподи, доколе табанить?

* * *

Ефим Лычевский (писарь с дивизиона эсминцев) залез пальцами себе в рот, вынул из десны зуб и, дурно дыша, сказал сипло:

– Гляди, инженер! Восьмой пошел... Я туга с осени самой.

Небольсин схватил полено, погнался в глубину ямы. Трах поленом!
– и вышел на божий свет, держа за хвост крупную мышь.

– Есть одна, - обрадовался, как ребенок.
– Я говорил, что сейчас, по весне, лемминги пробудятся от спячки и будут падать через щели к нам в яму...

Отовсюду, с высоких нар, строенных по краям глубокого бункера, пошли хлестать плевки, раздались возгласы отвращения:

– Брось! Что ты крыс таскаешь? Нешто сожрешь?

– Какая же это крыса?
– возмутился Небольсин.
– Это лемминг, полярный сурок. Крысу и я бы жрать не стал, я вам не ходя-ходя из Шанхай-города. А лемминг корешками да травинками кормится, он чистенький...

В этот день они узнали, что Власьева, по приказу коменданта, закопали живым. В яме бункера царила подавленная тишина. Значит, этот путь к бегству отрезан. Четверо уже, с согласия отца Ионафана, проскочили удачно. Монахи несли их на кладбище, где закапывали пустой гроб, а сам "покойник" скрывался. В бункере даже был составлен жеребьевый список: кому в какой очереди "умирать". И вот, совсем неожиданно, их разоблачили...

Небольсин варил суп из леммингов, когда подошел баталер-анархист с "Купавы", сосланный в Печенгу за большую глотку, и ногою перевернул кипящую кастрюлю.

– Хватит!
– сказал.
– Лучше околей у меня на груди, только не могу я видеть, как ты крысу трескать начнешь...

Небольсин был последним, присланным с воли в бункера Печенги, и зубы у него пока были целы. А здоровый организм, приученный к обилию пищи, настоятельно требовал еды. Впрочем, надо отдать ему должное: инженер не обиделся на грубую выходку моряка. Вымыл кастрюльку и сказал: