– Ну вот, - подхватил Ронек, - революция произошла. Ответь: разве что-либо изменилось?

– Для меня?

– Ну хотя бы для тебя.

– Да я-то при чем?

Худенький, как мальчик, Ронек погрозил ему пальцем:

– Не крутись, Аркашка. Ты - везунчик, счастливчик... Ты избалован. Деньгами. Женщинами. Ты - барин. Но ты не глупый барин... Ты все понимаешь.

– Не все! Вот у меня есть брат. Он умнее меня. Главное отличительное свойство его - это цельность. Цельность патриота. Когда прозвучал первый выстрел, он был уже в седле. И вот теперь из Франции пишет, и я не узнаю его... Он потерял свое лицо. Словеса! Голый шарм! Я чувствую, что-то происходит в мире... А - что? Ну, ты, умник! Может, ты знаешь?

– Будет революция, - заявил Ронек убежденно.

– Не лги. Она уже была.

– Будет другая. Настоящая.

– А это какая?
– спросил Небольсин.

– Липовая. Она ничего не изменила. Ничего не дала народу. А необходим поворот. Как говорят моряки, поворот "все вдруг*. К миру, Аркашка!

– Но господин Керенский...

– Да знаю все, что ты скажешь. Керенский - социалист, Керенский защитник в политпроцессах, Керенский... снова ввел смертную казнь на фронте! Это тоже он сделал.

– А ты бы не ввел?!
– обозлился Небольсин.
– Что прикажешь делать на месте Керенского, если фронт разлагается? Не умники ли вроде тебя и разложили фронт?

Ронек выровнял стакан точно по середине блюдечка. Сверху - бряк ложечкой. Казалось, этот маленький человек сейчас развернется и маленькой ручкой треснет громадного Небольсина, сидящего перед ним в пушистом халате. Но они были друзья...

– Пошли, - сказал Ронек.
– Посмотрим, что с коровами. Среди нагромождения вагонов, блуждая с ломом в руках, они отыскали вагон-теплушку. Сковырнули пломбы.

– Взяли!
– крикнул Небольсин, и оба откатили двери.

В лицо пахнуло застоявшейся коровьей мочой, смрадом и гнилью. Обтянутый кожей скелет поднялся из темноты и сказал людям жалобное свое, умирающее свое: "му-у-у..."

Остальной скот лежал уже мертвым.

– Вот, полюбуйся, - сказал Ронек, весь в ярости.
– В Петрограде умирают с голоду, а они... эти душегубы!..

– Кого ты обвиняешь?
– спросил Небольсин, чуть не плача от жалости к животным.
– Я бы сам задушил негодяев... всех! Но я-то при чем здесь?

– Ты ни при чем. Ты просто стрелочник тупика. Наверное, по простоте душевной ты думаешь, что это дорога в мир? Ах, мой милый Аркашка! Это дорога в тупик, здесь она обрывается. И этот тупик, поверь, может для многих из нас обернуться жизненным тупиком!

– Как ты сказал? Жизненным тупиком?

– Я так чувствую, - ответил Ронек.
– Осмотрись вокруг, Аркадий, и ты тоже почувствуешь это.

Небольсин рассмеялся - совсем невесело.

– Это очень неприятный афоризм, Петенька! В старые добрые времена за такие пророчества пороли розгами.

– Закрой!
– сказал Ронек.

Сильный Небольсин навалился на клинкет задвижной двери, со скрежетом она поехала, закрывая умирающую корову.

– Сена бы...
– сказал Небольсин подавленно.

– Откуда у нас сено? Резать? Но кожа и кости. Да и холодильников нет. Они знали, куда надо загонять скотину. И загнали насмерть. Прощай, Аркадий, я пойду...

Теплые ветры широко задували над Мурманом. За сопками - там, где раскинулось кладбище, - обмахивались по ветрам белым-белы черемухи, уже увядающие. Было что-то раздражающее в негасимом мареве солнца, в ослепительном блеске неба, с высоты которого падали чайки на темную ледяную воду. И лежал в низинах твердый, прозрачный лед, никогда не тая.

Жили в ту пору больше слухами: одному сказали, другому нашептали, а третий где-то вычитал (или сам выдумал). Архангельск тяготел к Вологде, а через Вологду - к Москве; Мурманск же был прямо связан с Петроградом, и оттуда по временам налетали буйные вихри...

Сумятица лихорадочных событий, не всегда понятных на Мурмане, вдруг вылилась в резолюцию флотилии Северного Ледовитого океана: "Прекратить постыдное братание! Даешь наступление! Мы за полное доверие к министрам-социалистам..."

И говорили везде так:

– Не беспокойтесь! Вот вернется Ветлинский, и все начнется по-новому, иначе... Мы еще поглядим. Вы еще узнаете.

Небольсин мучился: выходил его брат в арлекинском одеянии, с винтовкой в руке, отдергивая окровавленный занавес войны, а навстречу ему поднималась костлявая шея умирающей коровы и говорила предсмертное, прощальное: "му-у-у-у..."

* * *

– Братцы! Доколе маяться?
– поднялся на башню "Чесмы" матрос; сковырнув с башки бескозырку, показал ее всем золотой броской надписью: "Бесшумный".
– Командир нашего ясминца, князь Вяземский, есть первый хад! А почему он хадом стал - сейчас обскажу по порядку...