– Так, - сказал Ветлинский, захлопнув досье.
– Сейчас в Архангельске скопилось пять миллионов пудов хлеба отличного качества, но мы не можем приложить к муке руку, ибо она закуплена англичанами. Уже не наша продана. Однако необходимо, господин Небольсин, решительно пресечь бегство рабочих.

– Не могу, - отметил Небольсин.
– Я только начальник дистанции, пусть этим вопросом занимается Совжелдор...

Ветлинский отошел к окну, сгорбив плечи. Долго вглядывался во тьму надвигающейся на Мурман близкой полярной ночи. Проблески прожекторов гасли над рейдом, клотик "Аскольда" горел в отдалении красным огнем революции.

– Я думаю, - начал конто-адмирал глухо, - с вами можно говорить вполне откровенно. Перед моим отъездом из Петрограда Александр Федорович Керенский был обеспокоен представлением английского правительства... Лондон категоричен в своих требованиях. Критическое положение в Мурманске заботит англичан более, нежели нас. И они знакомы с настоящим положением дел в порту и на дороге тоже лучше нас! Устройство зимней навигации союзники собираются брать в свои руки, если мы не способны эксплуатировать нормально и порт, и дорогу...

– Что это значит?
– вырвалось у Небольсина.
– Подобное вмешательство недопустимо. Оно припахивает... колониями!

– Вот именно!
– впервые улыбнулся ему Ветлинский.
– Я знаю англичан и знаю, как они хватки. Вмешательства в наши дела не допустим. Мне удалось отстоять перед Керенским иную идею! И уже имеется приказ Временного правительства о полном подчинении базы, порта, флотилии и магистрали одному лицу. Причем это лицо будет обладать правами коменданта крепости, находящейся на осадном положении... Что скажете на это?

– Скажу, что при такой ситуации англичанам будет трудно просунуть палец под наши двери.

– Не буду скрывать от вас и далее, - сказал Ветлинский, - что этим человеком в Мурманском крае стану я!
– И протянул инженеру цепкую руку. Очень рад познакомиться с вами. Чтобы противостоять натиску немцев и союзников, мы отныне должны быть активнее... Нужен один кулак! Диктатура!

Так состоялось это знакомство. А на выходе из кабинета Ветлинского путеец столкнулся с поручиком Элленом.

– Севочка, - сказал Небольсин, - а Короткова-то - тютю!
– не стало... Жаль! Не ты ли его убрал?

– А кто ему, старому дураку, велел называть себя публично монархистом?! В стране революция, а он сидел под портретом Николая и, как баран, хлопал глазами. Конечно, мы его убрали. Надо быть гибче, Аркадий!

Небольсин помахал ему шапкой:

– Я и то... извиваюсь как могу! Прощай.

Покинув штаб флотилии, Небольсин испытал смятение. Пять миллионов пудов хорошего русского хлеба, закупленного англичанами, не давали покоя. Не сомневаться он не мог. Временное правительство или постоянное, вся власть Советам или никакой власти Советам - об этом Небольсин старался не думать. Его беспокоил другой, чисто патриотический вопрос - хлеб. Хлеб, который нельзя отдать в руки англичан.

Приплясывая на ветру от холода, Небольсин стоял на шпалах.

"Извивайся, Аркадий, - внушал он себе, - думай, думай..."

Совжелдор для него - чужой. Брамсон - враг и взяточник. Консульства просто ни при чем. А на благородство Мурманского совдепа не следует рассчитывать. Кто? Кто может ему помочь?

В середине дня - панический разговор с Кемью.

– Говорит Ронек. Кто у аппарата?

– Петенька, это я... твой Аркашка!

– Аркадий, - говорил Ронек, - принимай скот. Меня здесь смяли. Я пробовал задержать эшелоны, и у меня пробка.

– Пробка? Бросай вагоны под откос.

Долгое молчание. Потом:

– Аркадий, откос есть у тебя... у меня нет откоса!

– Тогда расталкивайся и отсылай эшелоны назад.

– Не могу. Пути забиты. Осталось только одно: гнать вперед, на тебя... Если ты не примешь, дорога встанет.

– С ума ты сошел! Свяжись с этим окаянным Совжелдором...

– Совжелдор - ты сам знаешь, какие там люди, - отвечает мне, чтобы мы приняли скот.

– Откуда он идет? Ты узнавал?

– Кто?

– Да этот скот! Из какой губернии?

– В этом бедламе ничего не узнаешь. Во всяком случае, Петроград мяса не получит... Все это - саботаж! Я был прав. Ничего не изменилось, Аркадий: революцию душат. Голодом!

– Кемь закончила, - раздался голос телефонной барышни, и Небольсин бросил трубку.

Творилось что-то ужасное. Кто-то (знать бы - кто?), жестокий и мстительный, посылал на верную гибель десятки тысяч голов скота. Эшелон за эшелоном, в голодном реве, входил в полярную тундру, где не было ни сена, ни веток, ни забоя, ни холодильников. "Тупик...
– думал Небольсин отчаянно, - мы действительно в тупике. Как бы эти рельсы не завели в тупик и меня!.."