Граф сделал гримасу, и, когда вдова вошла и подала ему по обыкновению руку, он едва привстал с места.

Клеопатра Николаевна села.

– Извините меня, граф, - начала она, - что я не могла себе отказать в желании видеть вас, хоть вам это и неприятно.

– Напротив, я всегда радуюсь вашему посещению, - возразил Сапега.

– Вы не хотели, однако, исполнить моей просьбы я приехать ко мне, вы даже не хотели отвечать мне, бог с вами!
– проговорила вдова.

– Я не имел времени, - ответил граф, и оба они замолчали на некоторое время.

– Опасения мои, кажется, сбываются, - начала Клеопатра Николаевна.

– Какие опасения?
– спросил Сапега.

– В вашем доме, - продолжала Клеопатра Николаевна, как бы отвечая на вопрос, - живет женщина, которую вы любите и для которой забудете многое.

– Не обижайте этой женщины, - перебил ее строго граф, - она дочь моего старого друга и полумертвая живет в моем доме. В любовницы выбирают здоровых.

Клеопатра Николаевна вспыхнула, она поняла намек графа.

– Простите мою ревность, - начала она, скрывая досаду, - но что же делать, вы мне дороги.

– И вы мне дороги, - сказал двусмысленно граф.

Клеопатра Николаевна поняла тоже и этот каламбур. Она ясно видела, что граф хочет от нее отделаться, и решилась на последнее средство притвориться страстно влюбленною и поразить старика драматическими эффектами.

– Теперь я понимаю, граф, - сказала она, - я забыта... презрена... вы смеетесь надо мной!.. За что же вы погубили меня, за что же вы отняли у меня спокойную совесть? Зачем же вы старались внушить к себе доверие, любовь, которая довела меня до забвения самой себя, своего долга, заставила забыть меня, что я мать.

– Отчего вы не адресовались с подобными вопросами к Мановскому? спросил насмешливо граф. Это превышало всякое терпение. Клеопатра Николаевна сначала думала упасть в обморок, но ей хотелось еще поговорить, оправдаться и снова возбудить любовь в старике.

– Это клевета, граф, обидная, безбожная клевета, - отвечала она, - я Мановского всегда ненавидела, вы сами это знаете.

– Тем хуже для вас, - возразил Сапега.

– Граф! Я вижу, вы хотите обижать меня, но это ужасно! Если вы разлюбили меня, то скажите лучше прямо.

– А вы меня любили?
– спросил немилосердно Сапега.

– И вы, граф, имеете духу меня об этом спрашивать, когда я принесла вам в жертву свою совесть, утратила свое имя. Со временем меня будет проклинать за вас дочь моя.

– Что ж вам, собственно, от меня угодно?
– спросил Сапега.

– Я хочу вашей любви, граф, - продолжала Клеопатра Николаевна, - хочу, чтоб вы позволили любить вас, видеть вас иногда, слышать ваш голос. О, не покидайте меня!
– воскликнула она и упала перед графом на колени.

Презрение и досада выразились на лице Сапеги.

– Встаньте, сударыня, - начал он строго, - не заставляйте меня думать, что вы к вашим качествам прибавляете еще и притворство! К чему эти сцены?

– Ах!
– вскрикнула вдова и упала в обморок, чтобы доказать графу непритворность своей горести.

Сапега только посмотрел на нее и вышел в кабинет, решившись не посылать никого на помощь, а сам между тем сел против зеркала, в котором видна была та часть гостиной, где лежала Клеопатра Николаевна, и стал наблюдать, что предпримет она, ожидая тщетно пособия.

Прошло несколько минут. Клеопатра Николаевна лежала с закрытыми глазами. Граф начинал уже думать, не в самом ли деле она в обмороке, как вдруг глаза ее открылись. Осмотревши всю комнату и видя, что никого нет, она поправила немного левую руку, на которую, видно, неловко легла, и расстегнула верхнюю пуговицу капота, открыв таким образом верхнюю часть своей роскошной груди, и снова, закрывши глаза, притворилась бесчувственною. Все эти проделки начинали тешить графа, и он решился еще ожидать, что будет дальше. Прошло около четверти часа, терпения не стало более у Клеопатры Николаевны.

– Где я?
– произнесла она, приподымаясь с полу, как приподымаются после обморока в театрах актрисы, но, увидя, что по-прежнему никого не было, она проворно встала и начала подходить к зеркалу.

Граф, не ожидавший этого движения, не успел отвернуться, и глаза их встретились в зеркале. Сапега, не могший удержаться, покатился со смеху. Клеопатра Николаевна вышла из себя и с раздраженным видом почти вбежала в кабинет.

– Что это вы со мной делаете! Подлый человек! Развратный старичишка! Мало того, что обесчестил, еще насмехается!
– кричала она, забывши всякое приличие и задыхаясь от слез.