В десять часов немецкое радио передало открытым текстом ответ на наш ультиматум. Его составил в рифму какой-то остряк-переводчик: "Мы в кольце и вы в кольце - посмотрим, что будет в конце".

Ну что ж, они сами этого захотели. Посмотрим!

Позвонил Гусаковский:

– Только что радировал Бабаджанян: бьют по штабу, сильный удар по его позициям. Потом связь прервалась. Подполковник Кочур также сообщает, что по его участку бьют артиллерия и авиация. Позади себя слышу постоянный шум непрерывных налетов.

"Шевченко, Шевченко, отвечайте",- летели в эфир вызовы нашей рации.

Но командир северной группы, наш смелый Армо, молчал.

Мы снова подошли к изученной досконально двухверстке. Никитин нанес на нее широкую синюю стрелу, стремящуюся через наши боевые порядки на юг, к маленькому коричневому пятну окруженных дивизий.

– Решили деблокировать,- сказал Катуков,- а может быть, заодно окружить группу Армо. Место прорыва выбрали умело - расстояние здесь километров десять. Опасно! И нет никаких резервов.

Мы немедленно связались с Шалиным.

– Михаил Алексеевич, попросите у штаба фронта авиацию. Если можно, пусть пошлют "илы" на штурмовку окруженных немецких дивизий. Связь с Дремовым есть?

– Есть.

– Прикажите ему: пусть все бросит на север. Бабаджаняну с Костюковым одним не удержаться. Пусть даст им отдушину. Свяжитесь с Воронченко и выясните, держит ли он связь с двадцатой?

Катуков подошел к Гетману.

– Поехали, Андрей Лаврентьевич, в части. Ты куда, Кириллович?

– К Бабаджаняну.

Но доехать до КП Бабаджаняна в этот день не удалось: примерно в двух километрах южнее наш бронетранспортер обстреляли немецкие танки. Водитель Павел Коровкин мгновенно свернул в соседний неглубокий овраг. Тут дорогу нам преградили "катюши". По кромке оврага окапывалась пехота, вид у нее был боевой и решительный. С фланга пехоту прикрывал трофейный немецкий пулемет, замаскированный в бурьяне.

– Геленков!

Командир дивизиона "катюш" майор Ю.В. Геленков выбежал нам наперерез. Его молодое лицо за несколько часов будто постарело: не часто наши "катюши" попадали в такое положение, а ведь командир головой отвечал за безопасность каждой установки.

– Почему вы здесь? Где люди?

– Прислуга и шоферы - в цепи. Залпов нет. Все израсходовали.

– Где Бабаджанян?

– Сегодня ночью он собирал командиров частей. Утром немцы ударили и прорвались. В момент танковой атаки я потерял его. Части продолжают драться. Из оврагов никто не отступает. Но связи порваны, тылы потеряны. Я рассчитывал, что утром залпы подвезут, но наши боевые порядки перемешались с немецкими. Вывозить машины в таких условиях не рискнул: спешил людей и занял оборону. Три атаки успешно отбили.

– С кем держите связь?

– С комбатом Куниным.

Направился к командиру мотострелкового батальона Александру Михайловичу Кунину. По дороге Геленков показал на бойца, залегшего у трофейного пулемета.

– Казах, мотострелок Садыков. Немцы этот "МГ" с фланга поставили, бил косо прицельным. Обхожу цепь, слышу, на фланге кто-то бурчит: "Сколько людей, собака, грызет!" Гляжу - мотострелок голову индивидуальным пакетом перевязывает. Крикнул ему: "Пойди в укрытие". Только глазищами сверкнул: "Садыков - нельзя назад, Садыков - это вперед". Ах ты, думаю, какой Суворов нашелся. А он гранаты за пояс и в бурьян. Два взрыва - и пулемет трофейный стал по немцам стрелять. Расчетливый оказался Садыков! Приволок потом этот "МГ" сюда. У самого голова в крови, санитары подошли, а он вцепился в ручки пулемета - не отодрать: "Я - с товарищ". Так и сидит на фланге.

За поворотом оврага показался Кунин. Комбат улыбался, хотя в тот день на черном от гари и грязи лице эта его обычная улыбка казалась довольно странной.

– Отбили три атаки,- доложил он.- У противника много танков. Если б не батарея лейтенанта Иванова - ничего от нас не осталось бы. Танков они много пожгли, а с пехотой мы сами управились.

Над краем ближней ложбины еле выглядывала обгорелая башня "тигра".

– Тоже работа Иванова?
– спросил я.

– Нет, это сапера Кальченко работа. Артиллеристы никак не могли попасть хорошо танк укрылся. Я вызвал охотников его уничтожить. Взялся сапер. Дал ему три противотанковые гранаты, говорю на прощание: "Постарайся вернуться живым". Пополз Кальченко, его заметили: так и запрыгали вокруг пыльные фонтанчики, потом накрыли минами, "тигр" на него перенес пулеметный огонь. Смерть, наверно, тогда отлучилась, и добрался он до "тигра". Слышим взрывы, и над танком - пожар...

Недалеко в овраге лежал раненый Кальченко. Грудь его была перебинтована, лицо выражало удовлетворение и тяжелую усталость хорошо поработавшего человека.

Мы с Куниным прошли на батарею лейтенанта И.П. Иванова. Командир батареи не сразу заметил нас - смотрел на неубранное хлебное поле:

– Косить бы да косить этот хлеб!

Оглядели позицию. Орудия были расположены умело, простреливая возможные танковые маршруты. Маскировка отлично скрывала их от перископов гитлеровских машин. Сразу после доклада Иванова один из наблюдателей передал нам с высотки сигнал - "танки противника!". Уже без биноклей было видно, как двигались "тигры". Шли они медленно, словно звери, ищущие добычу. Иванов хладнокровно и сосредоточенно отдавал последние наставления бойцам: "Подобьете танк немедленно поджигайте его". До машин оставалось чуть больше двухсот метров, когда он скомандовал: "По танкам - огонь".