— И куда же они двигались по джунглям да по горам? — Мареге определенно хотелось знать более конкретный маршрут.

— На северо-запад к истокам реки Маны. На карте по прямой это километров сто, а на самом деле — путь колоссальный и тяжкий.

— А ворота? Неужели там действительно ворота? И стена вроде Китайской? — не унимался Марега и сам налил нам вина, пожалев руку Игнасио.

— Бонвояж называет воротами некое условное место, тропу, которую хранит каменный истукан в виде гигантской головы с ручками.

— С какими ручками? Чтобы его переносить?

— Нет, Алекс, у истукана много маленьких рук, индейцы называют его еще «Вечное Дерево».

— Потрясающе! — От восторга Марега хлопнул в ладоши.

Официант воспринял это как зов и принес нам еще вина, потому что мы, оказывается, уже опустошили кувшин. Мы принялись за второй, и я чувствовала себя превосходно, хотя обычно почти не пью и терпеть не могу пьяных.

— Я ж говорю, от Вечного Дерева можно либо плыть по реке, либо идти по этой самой тропе, которая будет периодически пересекать реку. А потом...

— Да не потом, Игнасио, а завтра! Завтра же мы отправимся в Шелгваукану! Дай я тебя расцелую, дружище! — И Марега полез к Эньярошу целоваться. — Как же я рад!

Неужели он действительно так рад? Или просто пьян? Что за глупости целоваться с мужчиной, когда можно поцеловаться со мной? Ну и пусть целуются, а я налью себе еще вина! Но кувшин почему-то был пуст.

— Эй, кто-нибудь! — Я хлопнула в ладоши.

Официант явился сразу с кувшином.

— Пятый, мадам, — шепнул он, наполняя бокалы.

— Неси еще! И позови Педро! — потребовала я и доверительно сообщила официанту на ухо: — Он один меня любит, а эти... — я погрозила пальцем обнимающимся Мареге и Игнасио, — эти — мужеложцы.

— Мари, дорогая, как я счастлив, что ты познакомила меня с ним, — заплетающимся языком произнес Марега, — дай я тебя поцелую!

— Нет, — гордо отрезала я. — Официант, еще вина!

— Мари, Мари! — Они тянули ко мне много мелких ручек.

— Сеньорита, поцелуйте сеньоров, и я отведу их спать, — совершенно трезвым голосом сказал огромный Педро, и мне стало ужасно стыдно, ведь, кажется, я действительно напилась...

Со всех сторон на меня надвигалась темнота, и я заплакала, однако из мрака вдруг опять бесшумно возник Педро, но почему-то у него была борода и он весь был меньше, и этот уменьшенный Педро ласково спросил:

— Сеньорита не хочет спать? Второй час...

— Педро, хороший, добрый Педро, я гадость, я совсем не сеньорита! — Я плакала уже в голос, а вокруг сделалось окончательно темно. — Я гадость!..

Ричард Вонахью вошел в свою комнату и запер дверь за собой. Духота еще больше подчеркивала убожество обстановки. Нищета с претензией на роскошь. Да еще эта борода, очки и чужое имя... Мерзость какая, подумал он и включил вентилятор. Сооружение под потолком недовольно заскрипело и медленно двинулось вокруг своей оси с нарастающим ржавым лязгом, угрожающе подрагивая облупленными лопастями. Вонахью передернулся и отключил механизм, который еще немного покрутился и поскрипел по инерции.

Он распахнул окно. Унылый пустырь, мусорные баки. Наверняка в них копошатся крысы. Вон, мелькнула шустрая тень... Глухая стена архива, кривое деревце или даже куст неясной породы, и парочка, занимающаяся под его условным прикрытием любовью. Мачо придвинул свою подружку к стене, видны только ее ножонки, обнимающие его за пояс, и старательно трудится. Почему это так гнусно, когда это делают другие?

Зазвонил телефон. Вонахью передернул плечами и опустил жалюзи.

— Да, слушаю, — сказал он в трубку.

— Что новенького, внучек? — жизнерадостно спросил дон Рикардо. — Как успехи?

— Дедушка! — обрадовался Вонахью и тут же встревожился: — Что-то случилось? Ты никогда не звонишь ночью.

— Ничего, малыш. Просто не спится по-стариковски.

— Я уж было подумал, что из-за этого...

— Из-за кого, Риччи?

— Да оказывается, есть еще один претендент на золото Шелгвауканы.

— Брось ты, Риччи! Глупый, напыщенный болтун! Уберем, когда подойдет время.

Вонахью поморщился, он не любил, когда дед говорил так, тем более что говорил он правду.