— Как?! — закричал Стародымов, вскакивая. — Что значит — не скажет?

— А то и значит. Ушла в мир иной, не без нашей помощи.

Он говорил что-то еще, но бургомистр не слышал, он бессмысленно уставился в стену. За свою жизнь он имел связь со многими женщинами, но только две из них сумели разбередить в нем чувство, которое романтики называют любовью. Когда-то давно это была молоденькая Валентина Прошкина, ставшая впоследствии женой, а четыре года назад это же чувство в нем разбудила журналистка Елена Брошина.

Получив отпор, Александр Иванович почувствовал себя школьником, неудачно ухлестнувшим за студенткой-практиканткой. Может быть, это и сыграло свою роль, но Стародымов после отставки стал уважать Брошину. В последнее время господин мэр ни разу не сталкивался с проблемой преодоления «женских бастионов». Больше приставать к Елене он не решился, хотя всегда помнил о ней и при коротких встречах чувствовал прежнее волнение и тягу к этой красивой, яркой девушке. И вот теперь ее нет, и в этом в огромной степени виноват он сам.

«Это кара Божья, — решил Стародымов, опускаясь на колени перед иконой. — Я убил ее собственными руками, не покарав родного сына за чудовищный грех. Если этот грех так и будет висеть надо мной, то погибнут все, кто мне дорог».

— Саша, что случилось? — пролепетала Валентина, пытаясь заглянуть в лицо мужа. Но тот не обращал на нее никакого внимания, лишь губы продолжали двигаться, прорываясь словами молитвы. Наконец Стародымов поднялся с коленей, казалось, он был спокоен, а взгляд полон решимости.

— Я оборву эту нить преступлений, — сказал он. — Я сейчас же иду в прокуратуру.

— Зачем?

— Затем, что я должен понести наказание за свои грехи. Я признаюсь во всем: в том, что воспитал убийцу, что покрыл преступников. Искупить это можно только страданием.

— А как же наш сын?

— При чем тут сын? Мы виноваты в том, что воспитали это чудовище, и Господь не простит нам этого.

Бургомистр повернулся было, чтобы уйти, но Валентина Павловна резко развернула его лицом к себе и закричала:

— Ты что, с ума сошел?! Ты хочешь, чтобы наш ребенок сел в тюрьму?!

— Да! — резко выкрикнул мэр. — Он тоже должен искупить свой грех! Но его грех ничто по сравнению с моим! Господь уже указал мне на мои ошибки, но я не внял ему…

— Ты дурак, — оборвала мэра жена. — Ты совсем рехнулся со своей религией.

В то время как наш сын может сесть в тюрьму, ты думаешь о какой-то ерунде. Ты знаешь, что такое тюрьма, ты понимаешь, что Петруша не может там находиться?!

— Что значат страдания физические по сравнению со страданиями души. Он искупит свои грехи и очистится…

— Я тебя не пущу, я тебя никуда не пущу!

Она встала, закрывая собой дверь, но Стародымов только усмехнулся и, развернувшись, пошел в другую сторону, в спальню. Валентина увидела, что он вытащил свой парадный костюм и неторопливо, тщательно начал одеваться. Вот тогда первая леди города и метнулась к телефону.

— Он сошел с ума, — повторила Валентина Павловна. — Он хочет пойти в прокуратуру и рассказать все про — наших детей и эту девку.

— Точно свихнулся, — пробормотал Мамонов, ошалевший от такого неожиданного поворота дел. — Это он серьезно?

— Вполне. Сейчас одевается.

— Он, может, пьяный? — предположил подполковник.

— Нет, абсолютно трезвый.

— Это хуже.

— Да он сдвинулся на своей религии, ты бы слышал, что он тут нес!

— Я уже слышал это вчера.

— Миша, что же нам делать, ведь наших детей посадят, ты понимаешь это?! — она уже кричала в телефонную трубку, а из глаз текли слезы.

— Тихо! Во-первых, не кричи, дай подумать.

"Позвонить Гусю, сказать, чтобы тот послал людей и убрал старого придурка.

Но это долго, прокуратура в двух шагах от его дома. Да и надо еще найти человека, который согласится пойти на такое дело, все-таки не кто-то, а сам мэр. Тут нужна решимость…"

— Миша, ну сделай хоть что-нибудь! Надо его как-то остановить!

«Как?! — подумал Мамонов. — Кто его может остановить?»

Но тут в голову ему неожиданно пришла совсем простая мысль.

«Только жена и сможет его остановить».

— Валя, у вас где-то был пистолет? — спросил Мамонов.

— Да, есть, небольшой такой.