А что бы было, каб узнали повыше,

Не к ночи сказать - казна?

Три его лошади мутно закачались,

Мутно закачалось кулацкое жнивье.

Подтвердю: бандовал. Но когда? У начале.

А теперь-соблюдаюся. Смирно живем.

Но кураж пообтих, хотя парень тугой.

И думал, пробираясь меж возов осторожненько:

Куплю у божника'нательный чертогон

И на все мне насесть, кроме ежика.

Покончать бы скорее, а то может замуровят.

Хлопнул рукавицы: "Ей! Братва!

Давай который торговать корову".

Подскочил барышник: "Мотри-кась: товар.

Телку выбирать, голуба, нужно умеючи:

Дойная должна быть завсегда в кости,

Года у нее на рогах имеются:

Отсчитать кружочки да два и скостить".

"Врешь, трепло-не скостить, а прибавить.

(По правде сказать, тут был прав бандит.)

И вдруг подошел к ним хохлацький д\д

Пудов этак на восемь да с лица рябавый.

"Ось". Дылда прямо-так и обмер.

,,Серга?" "Цыц. Дэрэвня яка?"

(Вдариться в милицию? Завопить об мир?)

"Чуешь. В якбм ты селе?" "Молокань".

"Ворончик", пуча белки,скакал.

Дылда хлестал его под хвост и в ноги,

Сани, хрюкая, катали в "Молокань",

Но передумали - свернули на "Отлогое".

Маруська была теперь учительша в школе.

Думала. Читала. Марья Ивановна.

Эти ребятки крестьянских околиц

Заставили жить ее наново.

И вот распутница, бандитка-анархистка

Обучала детей "Политграмоте".

А над кроватью в кантованной рамочке

С голубым бантом киска.

Сегодня Мариванна объясняла клопй,

Что облака это дождь, но не вылитый,

Как вдруг ледяное стекло залепил

Сплющенный нос Дылды.

В школе было ясно. Капала оттепель,

И зайчики прыгали по партам из рук.

Все бы хорошо, да вот это вот "вдруг".

Маруська недовольная вышла: "Чего тебе?"

Дылда с опаской оглянулся на дорогу:

"Слышь ты-он тут". "Да? Ну, так что же?"

Глаза открытые. Серые. Не дрогнут.

Дылда вздохнул и маленько ожил.

"А что, как старик засвистает сбор?"

В ушах застукало громче - но

Маруська в миг овладела собой:

"Все, что было-кончено".

"Так-то оно так. Говорят же во-всю:

Который пес лае, той не кусае

Но знает ли этого самый тот псюк,

Знает ли то Улялаев?

Сама знаешь-лапы у батьки липкие.

Их не отмоешь. Артист.

Скажет "продажники". Вот и вертись,

Возьмет за грудь и силипнет".

Маруська стояла белей молока,

Тряхнула плечом, не ответила больше.

По тракту снова на "Молокань"

Членораздельно гадал колокольчик.

Зашел к соседу. В слепящем снегу

Сивая кобылка казалась желтой.

По ней расплывался жирный нагул,

Ейное пойло-кофий из жолудя.

Нил Кондрашов не доест, не допьет,

Но уж Машке овес, все Машке да Машке.

Сам колупает угри да репье,

А уж лечит, как дите - ромашкой.

Кондрашов вышел - безухий ухарь

(Ухо осталось у ЧОН'а).-"Здоров!"

Он тоже носил сережку в ухе,

Но только с ниточкой, а не с дырой.

"Слышь, Кондраш?" "Га". "Нынче он будет".

"Кто?" "Улялаев". ".Что ты?" "Фахт".

"М-да..." Помолчали. "Теперь не лафа,

Теперь бы за сбху, а не за орудию".

Эдак пошушукались, да вдвоем и вышли.

. Дылда к Павлову, Кондрашов к Чижу.

И нее говорили кто "м-да",а кто "ишь-ты",

Кого брала оторопь, а кого и жуть.

Ночью Дылда дремал, как заяц.

В ухо нарезывалось мокрое дело.

Ему слышались шорохи, тени казались,

И корчилось смоленое от пота одеяло.

И когда петух заорал на рассвете,

Он крикнул, сел и нутром екнул:

Широким махом качался в окнах

Задрипанный гнездами ветер.

А в корявых сучьях незрелая луна

С голубыми кругами у глаз от бессонницы

Вяло встречала плывущую в наст

Золотозвонкую конницу.

Тогда-то в ставень застучало кнутовище.