Вася уходит, обиженно махнув рукой.

Лана разливает кофе. Сидят тут еще: пара певчих девушек, какой-то волосатый-бородатый друг Мамая, с портретом Высоцкого на майке, по прозвищу Машка, некто совершенной лысый, невесть откуда взявшийся кавказский телохранитель Хачика, плюс хозяева - поэт такой местный Буремир (можно просто - Буря) с супругой, "рыжей лисой" Лизой; Буремир запрещает ей курить и то и дело проверяет: "А ну, дыхни!" - и Лиза раззевает на него пасть, а Буря расплывается в улыбке и говорит: "Сгоревшим телевизором пахнет!"

Кодла вольно рассосалась по комнате: сидят, лежат на чем попало, ходят, тушат сигареты в пустой аквариум... Лысый телохранитель умудрился даже уснуть на диване, завернувшись с головой в одеяло. Волосатый-бородатый мечет в бревенчатую стену длинные столовые ножи, приглушенно ликует в магнитофоне Russian Underground Group Bratja Jemchugnie имени завода имени Стеньки Разина...

А повод такой: у Буремира... вернее, сыну Буремирову исполняется десять лет. А также новость вот какая: Мамай и Лана объявили о своей помолвке. Покамест ждут юбиляра: вот-вот его приведет Лизина сестра. Байки, анекдоты... Хачик томится, то и дело косит огненным глазом в сторону батареи противотанковых.

"Позвонить им, что ли?
– Буря подходит к телефону.
– Чего это сигналу нету? Глухо. Полный уздец". "Так я ж отключила его, - Лиза из кухни говорит.
– В прихожей папку в мамку воткни".

Стучат часы. Звонок в дверь. Общее оживление. Ан нет - соседка просит чего-то там. Отвертку, что ли. Чего-то у нее с телевизором там случилось. "Кикибадзе поет". Ладно.

Не дозвонился Буря. В карты играют они - он, Хачик и Труба, пристроившись в углу. Доносятся оттуда специальные слова - "вист", "гора", "пуля", "шесть первых" etc.
– и слышится шлепанье карт, точно об скатерть кто-то языком хлещет. Волосатый-бородатый снова мечет в стену ножи рисунок какой выводит, что ли. Макаревич в магнитофоне храпит и свищет, и идет по жизни, смеясь.

Звонок в дверь. Ну, вот и они. Пришли.

Хачик трясет свою охрану. Наконец, из-под одеяла, с того конца, где по идее должны были бы находиться ноги, высовывается вытаращенная лысая башка.

Асса!

Сказка о пыльной Луне

Жил-был поэт. Звали его Гум.

Был он некогда как все люди. Как гоголевская губернаторская дочка смеялся, где смешно покажется, скучал, где скучно.

Что читал? "Мурзилку" читал. Ну, и сказки всякие.

А стихов вообще не любил читать. Правда, было что-то такое в детсаду про маму с гвоздиками и сиренями, еще: "Уронили мишку на пол", "Мойдодыма" знал...

Жил.

И было ему жить совсем не в лом.

Лет в 17 поступил наш Гум учиться в большой, престижный университет. Надо сказать, что к тому времени он уже пробовал что-то писать. Рассказы писал - про смерть таракана, про студентку, которая покакала и не знала, куда какашку девать - в коридор боялась выйти. Девочкам рассказы нравились, а больше никому не нравились.

На филфаке был в ту пору стенд такой, куда стихи своих, факультетских, вывешивали. Отдал им Гум два стишка - "Франсуа Вийон" и про то, как с парашютом прыгал. Сказали ничего, повесили. Стали друзья в шутку звать его "настенным поэтом". Затем, с тем же парашютом, проник наш Гум в молодежную газетку какую-то. И пошло.

И поехало.

И стал он знаком с разными поэтами и поэтессами. Разные это были люди, но и было в них во всех что-то общее такое. Казалось в них во всех что-то серое такое, точно кормили их пылью и песком морду чистили. А любили они больше всего в гости друг к другу ходить, пить вино, читать стихи и делить Луну - кто ее лучше всех воспоет, то есть.

Долго ли, коротко ли, и вот однажды, после очередной попойки, свалился наш Гум с кроватки своей. Да подло так свалился - башку расшиб. И оказался на Луне.

И видит Гум - люди по Луне ходят. Бритые, в пижамах, и то и дело обо что-нибудь головой стукаются: "Туп-туп!" А у кого шишка побольше вскочит тот и главный. И говорят, значит, Гуму они: "Парень ты свой, сразу видать. Ушлый парень. Вон какой шишкарь уже набить успел. Ну, давай, брат, трудись! Труд создал человека!"

Хотел было Гум сказать им, что труд и погубит его, но смолчал согласился, значит.

Вот и сказке конец.

Стол был сервирован на славу. Покуда хихикающий Машка читал свою сказочку, Лиза подала даже нарезанного в стружечку мороженого осетра с солью, перцем и горчицей. Эх!..

"Я танкист", - заявил на вопрос о своей профессии Машка.

"Нет, - сказал Труба, - ты копьеметатель".

"Я танкист и хоккеист".

"Нет, серьезно, - заинтересовалась Лана, - ты в каком жанре?"

"Он пан Подвысоцкий", - сострил Буря.

Машка захохотал.

"Я во всех жанрах!
– заявил он, снисходительно похлопав Бурю по плечу.
– И вообще жанров нет. Это все враги придумали, критики".

"А критика - это тоже жанр".