А потом она уснула и думала, что сидит в постели своей, аккуратно положив руки на одеяло, и приходит мама, и улыбается, и смотрит на нее вдруг пристально, щурясь, тяжелым взглядом, а после смеется и шутит, и внезапно быстро и больно кусает ее за палец, а Евочке страшно, и душно в горле, но ей хочется, что это не по правде, и она, сдерживаясь, чтоб не заплакать, шепчет: "Мама, ты маленький тигренок, да?"

А еще потом она была в детсаду и сквозь туман слез видела худенькое, белое лицо какого-то мальчика, и стояла посреди комнаты железная печка, и мальчишка этот схватил в зубы алый уголек и шумно вдыхал и выдыхал воздух, отчего уголь белел и переливался волнами жаркого огня, и пугал Евочку, а затем какая-то девочка с большими черными глазами и все они сидели рядком на стульях, и девочка страшным шепотом рассказывала, что у них дома жили за ширмой две тетеньки, и они, эти тетеньки, приводили к себе людей и отрезали им головы, и прятали в погреб, а папа ее пошел к ним и топором убил их...

Впечатление чего-то странного, что было связано с ее сновидениями, охватило Евочку с первых же секунд пробуждения.

А сны-то ее были: гладили ее лицо, от уголков глаз и к вискам, чьи-то жесткие, с шершавинкой, царапавшей кожу, пальцы... Большие очки с мерцавшими в стеклах длинными белыми окнами... И неслись приглушенно, точно из соседней комнаты, в сон ее навязчивым рефреном слова, торжественно декламировавшиеся дребезжащим старушечьим голосом: "Кохда сама сутьба пряшла за нами, как сумашеший з бритвой на руке..."

И было еще... Да, самым тяжелым и мучительным ощущением ее сна было чувство, будто она упала на землю с какой-то страшной высоты и лежит теперь, вздрагивая всеми разбитыми руками и ногами, а летит под нею в головокружительной глубине небо, серое в яблоках, и последнее, что она помнила, - как скрутил ее приступ одуряющей тошноты, и уперлась она затем пятками в землю, и ушли ее ноги далеко-далеко, словно она выросла вдруг на всю земную твердь...

Ева открыла глаза. В высоких окнах с открытыми форточками, в белых тюлевых занавесках дрожал желтый солнечный воздух. И тут же раздался голос:

Я пришел в твой мир облаков по колени...

Она повернулась, чтобы взглянуть на говорившего. За столом, у окна, с папироской в руке сидел клоун. Самый настоящий - с красным носом, рыжей копной волос, облаченный в голубой, с блестками, халат. Клоун подмигнул ей, приложил к губам папироску, выпустил длинную струю дыма, отчего солнечный воздух у окна задрожал и окутал клоуна золотым облаком, и сказал старушечьим голосом:

...Где лежат от звезд цветные тени.

Солнце лежало на всем, как масло. Стекало со стен и брызгалось на деревья желтым, сладким кремом. Евочка никогда не думала, что пыль может быть такой красивой, и мальчик на велосипеде, тащивший за собой пыльное облако, окрашенное солнцем в огненный шлейф, показался ей вылетевшим с той стороны планеты.

Они шли по аллее сада. По обеим сторонам били фонтаны, на деревьях пели птицы. Маленький Винни-Пух, угрюмо сгорбившийся на скамейке, увидев их, встрепенулся, подбежал к Евочке и протянул ей мягкий, румяный персик.

"Возьми", - сказал клоун.

С большого дерева внезапно спрыгнула резиновая обезьяна и с важным видом подала Евочке грушу. Вскоре уже со всех сторон бежали к ней игрушечные зверьки и несли ей то виноградные гроздья, то сливы, то абрикосы...

"Ой, хватит..." - растерянно пролепетала Ева.

И тотчас все звери исчезли.

"Смотрите!
– закричала Евочка в восторге.
– Смотрите - папа!"

И верно - мелькнул меж деревьями папа Юра. Мама Мара вышла из-за дерева и сурово проговорила:

"Это еще что за фокусы! Отдайте ее немедленно!"

"А вам не кажется, - возразил ей клоун, - что ваша дочь может быть счастлива только так вот, а?"

"Моя дочь и так была счастлива!
– закричала мама Мара.
– Что вы можете знать о том, что такое счастье?!"

"Счастье, - вежливо ответил клоун, - это когда то прекрасное, что есть в человеке, находится в гармонии с окружающим".

Мама Мара беззвучно открыла рот и растаяла в воздухе.

Исчез и клоун, а Евочке уже виделся дождь в белой, с облупившейся эмалью, бабушкиной бочке, где билась чеканная рябь капель, и монотонный бред воды, крошившейся о листву, о камни на дорожке сада, все больше и больше погружал ее в странное, такое наполненное оцепенение, когда казалось, что стоит протянуть руку - и рука твоя повиснет, бесплотная, как облако...

И кончился дождь, а Евочка все глядела и глядела в бочку, где под ладонями ее уже плясало солнце и толпилось в глубине бородатое воинство туч. Евочка колотила по воде рукою, и брызги слепили небо...

А потом она шла по заснеженному полю, и снег этот шел из такой густой, ватной тишины, что не было уже земли под ногами, а только она подымалась и летела в бесконечный снежный воздух, и закрывала глаза, и захлебывалась в обессиливающей, головокружительной дурноте, и садилась на снег, размазывая по лицу холодные капли и улыбаясь своему счастью...