— Все-таки... — отважился в конце-концов Кутура, — отчего бы и впрямь не послать против змея войско? Ежели на него нападут враз триста воинов, каждый в латах да с оружием, это будет...

— Чушь! — рявкнул боярин и топнул ногой. Золотые шпоры угрожающе звякнули. — Жертвовать охраной, когда можно поладить и миром? Вечно ты, Кутура, попадаешь пальцем в небо! Скажи лучше, какую девушку выбрать...

Боярин так посмотрел на Кутуру, что тот уж и не чаял, как вывернуться.

— Жребий, — предложил он. — Это будет самое справедливое.

— Опять глупость сморозил! Ха-ха-ха! — покатились со смеху старейшины.

— Ты понимаешь, что говоришь? — налетел на Кутуру Гузка. — В таком деле положиться на жребий! А ежели он, к примеру, твоей дочери выпадет? Значит, урон знатному старейшинскому роду? Разве это разумно?

— Разумней всего, — сказал Варадин, — выбрать девушку из такой семьи, где много дочерей.

— О какой семье речь ведешь? — Боярин так и выпучил на Варадина свои лягушачьи глазки.

— У кузнеца три дочери.

— Ни за что! — Кутура подскочил, точно ужаленный. — Ни за что!

— Потому что он тебе кум? — ехидно осведомился старейшина по имени Кукуда.

— Потому что он кузнец! — со злостью ответил Кутура. — А ежели мы обидим нашего единственного кузнеца, кто будет ковать топоры и мотыги? Наконечники для стрел? Мечи? Кто? Отвечай!

— Он прав! — поддержал его Калота. — Это нанесет урон нашему славному войску.

— У Зубодера тоже три дочери, — снова подал голос Варадин.

— Ну нет! — На этот раз подскочил сам Калота. — У Зубодера двоюродный брат — главный копъеносец в моем войске. Не хватало нам еще с военачальниками разругаться.

— Да, да, военачальников лучше не трогать, — поддакнул боярину Гузка. — Надо подумать... А что, если взять сироту безродную, без отца — матери? Некому будет убиваться, некому сердиться да обижаться. Верно? А не то ведь начнется морока — не приведи господи! Отцы и матери заголосят, братья да сестры рев подымут! А так — все обойдется без шума, кроме самой девушки и тревожиться-то будет некому.

— Да ей-то чего тревожиться? — подхватил Калота, которому предложение Гузки сразу пришлось по душе. — Чего ей тревожиться? Что на смерть идет? А будь она копьеносцем либо там стрелком, разве не пришлось бы на смерть идти? Не только пошла бы, да еще бы и «у-лю-лю» кричала. Разве не так? В конце-концов, двум смертям не бывать, а одной не миновать!

— Что верно, то верно! — хором поддакнули боярские советники.

— Каждый из нас готов умереть, — вставил Гузка. — Было бы за что.

— А вдруг, — заговорил Кутура, — змей потребует девицу из хорошего рода? Что тогда? Так и в сказках сказывается. Змею подавай не какую ни на есть девицу, а чтоб непременно богатую да родовитую.

— Коли о моей дочери речь, — забеспокоился Гузка, — то змей на такую уродину и взглянуть не захочет, а уж есть и подавно.

— И моя тощая, как вобла, — сказал Кукуда. — А змею, небось, жирненькую надо!

— Да что вы там мелете? — рассердился боярин. — Ведь решено: сироту! Называйте имя, и делу конец. Скоро светать начнет, змей, того и гляди, опять рев подымет.

— Из сирот самая красивая — Джонда, — сказал Гузка.

— Жалко! Этакую красавицу в пасть чудищу кидать! — проворчал себе под нос Варадин, а вслух произнес: — Согласен! Согласен! Если змею некрасивую подсунуть, он обозлиться может.

— То-то и оно! Не будем змея сердить, — согласились старейшины.

Один Кутура ничего не сказал, только головой кивнул. Было решено, что на рассвете Бранко со Стелудом схватят Джонду, свяжут ее и вместе с козами и телятами доставят чудищу на завтрак.

Решение закрепили зарубками на посохе Гузки. Старейшины один за другим отвесили боярину поклон и удалились.

Калота, как остался один, хлопнул в ладоши. Тут же открылась потайная дверь, и появился вооруженный до зубов начальник стражи.

— Говори! — приказал ему боярин.

— В крепости, твоя милость, все спокойно. Да вот соглядатаи донесли — в деревне творится неладное...

— Что?

— Мужики болтают, будто ты боишься послать войско на змея, пошел с чудищем на мировую и терпеть этого больше нельзя.

— Да это бунт! — Калота как взбесился — ногами затопал, лягушачьи свои глазки еще больше выпучил. — Кто смеет говорить такое? Отрубить языки! Нет, головы — напрочь!

— Их много, твоя милость. Перво-наперво старый злоязычник Панакуди, — принялся перечислять начальник стражи. — Потом — пройдоха по прозвищу Козел. Третий — того же поля ягодка, прозвище ему Двухбородый.

— По волоску обе бороды ему выщиплю! По волоску! — шипел боярин, такая на него злость накатила.

Потом пастухи, которые в живых остались... Почти все дровосеки...