– Все готово?

– Все готово, господин заместитель... Еще десять моих людей стоят в переулке позади дома...

Матушка возвращалась, согнувшись под тяжестью большого свертка, который несла под мышкой. Я бросился к ней. Уцепился за сверток.

– Они его схватят...

– Кого?

– Отца Альбера!

Тут она заметила скопление полицейских и шепнула:

– Идем скорее домой...

Она даже не подумала спросить меня, что я делаю на улице. Положила мокрый от дождя сверток на прилавок.

– Спасибо, мадемуазель Фольен... Покупательница еще не приходила?.. Ступай наверх, Жером... Я сейчас подымусь...

Я слышал, как она вполголоса что-то говорила мадемуазель Фольен, а в комнате меня встретила широченной улыбкой тетя Валери:

– Надеюсь, уж на этот раз они его поймают! Что вдруг на меня нашло? Я пригрозил:

– Если ты скажешь...
– Кровь громко стучала у меня в висках, и, так как отступать было поздно, я пошел напролом: - Если ты скажешь, я тебя убью!

VII

Вчера я пытался расспросить матушку. Она почти не изменилась, и в ее белокурых волосах едва проглядывают белые нити. Живет она в Кан и, но воле случая, снимает квартиру в доме, где управляющим некий мосье Жамб, служивший в письмоводителях у того самого адвоката, к которому ездила тетя

– Господи, Жером!.. Неужели ты все это помнишь?..

Матушке пришлось напрячь память.

– Ты имеешь в виду ту историю, которая случилась, когда у нас жила тетя Валери?.. Анархист, у которого был сын, маленький мальчик?.. Мальчик потом умер в санатории...

– Не в санатории, - мягко поправил я.
– Бабушка отвезла его в горы, неподалеку от Ниццы...

– Как подумаешь, до чего тетя Валери меня мучила из-за лука - порея!

Тут пришел мой черед удивиться. Я помнить не помнил ни о каком луке-порее.

– Ты не помнишь?.. Она же не выносила порея, даже запаха его... И уверяла, что я кладу его в супы и в рагу... Пользуясь тем, что я в лавке, она поднимала крышки у кастрюль.

– А ты в самом деле не клала?

– Самую малость, для пикантности. Но всегда потом вынимала... Как-то вечером она обнаружила кусочек у себя в тарелке... Ты лежал в постели больной... Это когда у тебя была свинка... Я очень устала... Она обозвала меня лгуньей, потому что я сказала, что порея там нет. Потом, слово за слово, уж не знаю, чего она только не наговорила... Твой бедный отец, он же всегда молчал, побелел как мел... Кончики усов у него вздрагивали... Он встал... Даже не знаю, как он мог это выговорить: "Я попрошу вас сейчас же замолчать!.. Моя жена у себя дома, слышите? А вас с завтрашнего дня здесь не будет..." Кажется, тетя обозвала его убийцей... Назавтра она не пожелала уехать, всячески за нас цеплялась... Ее чуть не силком пришлось подталкивать, чтобы посадить на поезд...

– Ну, а арест?

– Ах да!.. Это произошло незадолго до того... Там как будто была обещана награда?.. Постой!.. Припоминаю, да... Это аптекарь из Лизье помог его найти... Этот человек... как же его звали?

– Рамбюр... Гастон Рамбюр...

– Верно. Бросая бомбу, он сильно поранил себе руку... Все, кто его видел, указывали, что левая рука у него забинтована... Чтобы купить бинты и лекарства для перевязки, его мать, понимая, что тут все с нее глаз не спускают, отправилась пешком в Лизье и зашла там в ближайшую к вокзалу аптеку... И надо же так случиться!.. Угадай, кто оказался в аптеке?.. Урбен!

– Наш Урбен?

– В Лизье в тот день была ярмарка, и Урбен поехал туда с отцом... Не знаю, что ему понадобилось в аптеке, но он увидел там мадам Рамбюр... А мадам Рамбюр Урбена не знала... "Знаете, кто это?" - просто так, ни о чем не думая, спросил он аптекаря. Но аптекарь - тот подумал, сообразил и отправился в полицию. Он продал ей перекись водорода и все необходимое. Полиция сделала обыск у Рамбюров и удостоверилась, что ни у нее, ни у ее внука нет никаких ран...

– Если я не ошибаюсь, всю премию аптекарю выдать не захотели и половину поделили между собой полицейские.

Я пытался навести матушку на разговор о самом аресте. Но, видимо, ее память устроена иначе, чем моя. Она хорошо помнила все, что ей рассказывали, как, например, эпизод с аптекарем, и забыла, какая в тот вечер стояла погода

Вижу, как, напрягая память, она отвечает:

– Шел дождь, да?

– А вот и нет!
– торжествую я.- Дождь шел целый день, но к вечеру поднялся ветер. Неужели ты не помнишь, как при луне серебрилась шиферная крыша рынка, как зеваки взобрались туда, будто смотреть фейерверк?.. Не помнишь, как жандармы мочились у нашего дома?..

Она покачала головой.

– Нет... Не обратила внимания...

Если я обращаюсь к матушке, то лишь затем, чтобы восполнить пробелы; некоторые картины встают передо мной настолько живо, словно это происходило только вчера.

Родители были люди не любопытные: мы сели за стол, даже не попытавшись узнать, что предпримут полицейские. Ставни были опущены. Газовый рожок в лавке подвернут, и отец, орудуя ножом и вилкой, рассуждал о нашем старом жеребце Кофе, которому скоро придется искать замену.