– Сколько ей сейчас лет?

– Пятьдесят четыре. Нет, пятьдесят пять. Теперь-то я знаю, что он оставил ей письмо - она никогда мне его не показывала, - в котором писал, что, вероятно, не вернется и выражал готовность сделать все необходимое, чтобы облегчить ей расторжение брака.

– И она развелась с ним?

– Нет. Маман стойкая католичка.

– Ваш муж в курсе этих событий?

– Разумеется. Мы от него ничего не скрывали.

– Вы не знали, что отец вернулся в Париж?

Она быстро сморгнула и чуть не солгала - Мегрэ был уверен в этом.

– Да и нет. Собственными глазами я его не видела с тех пор. И полной уверенности в том, что он вернулся, ни у меня, ни у маман не было. Тем не менее один знакомый из Мюлуза как-то рассказал ей, что случайно встретил на бульваре Сен-Мишель человека-сандвича, до странности похожего на моего отца. То был её давний друг. Кажется, он добавил, что когда окликнул этого человека по имени: "Франсуа", тот вздрогнул, но затем сделал вид, что не узнал его.

– Ни вашей матери, ни вам лично не пришла в голову мысль обратиться в полицию?

– Зачем? Он сам избрал себе такой путь. Видно, он не был создан, чтобы жить с нами вместе.

– Вы сами не спрашивали себя, что с ним все же могло случиться?

– Мы с мужем не раз говорили на эту тему.

– А с вашей матерью?

– Ей я, естественно, задавала вопросы как до, так и после свадьбы.

– И какова её точка зрения?

– Ее трудно выразить вот так, сразу и в нескольких фразах. Она жалеет его. Я тоже. Хотя порой и задаюсь вопросом, а не более ли он счастлив в том положении, в котором находится сейчас...

Она добавила чуть тише и с некоторым смущением:

– Есть люди, которые не могут приноровиться к той жизни, что мы ведем. Затем маман...

Она поднялась, явно нервничая, подошла к окну, на мгновение выглянула наружу, а потом вновь повернулась лицом к комиссару.

– Я не должна плохо о ней отзываться. У неё тоже есть своя точка зрения на жизнь. Думаю, как и у каждого. Назвать её по характеру властной женщиной, пожалуй, будет чрезмерным, но то, что она хочет, чтобы все вертелось по её желанию, это неоспоримо.

– Вы ладили с матерью после отъезда отца?

– Более или менее. Все же я была счастливы, когда вышла замуж и...

– И избавились от её авторитарности?

– В известной мере...

Она улыбнулась.

– Это не так уж и нетипично, и многие девушки находятся в таком же положении. Маман любит выходить в свет, принимать гостей, встречаться с видными людьми. В Мюлузе именно у неё собирались все те, кто что-либо действительно значил в городе.

– Даже когда она ещё жила с вашим отцом?

– Да, последние два года.

– Почему именно они?

И тут Мегрэ припомнил продолжительный разговор своей супруги с сестрой, и ему стало несколько неловко узнавать тут несколько более, чем смогла это сделать она.

– А все потому, что маман получила наследство от тетушки. До этого мы жили довольно умеренно, в скромном домике. И он даже не был в роскошном квартале города, а клиентуру отца составляли в основном рабочие. Никто такого богатства и не ожидал. Потом мы сразу же переехали. Маман купила особняк возле собора, и она отнюдь не возражала, что над порталом теперь красовался резной герб.

– Вы знали семью вашего отца?

– Нет. Лишь несколько раз видела его брата до того, как он погиб на войне, если не ошибаюсь, в Сирии, во всяком случае не во Франции.

– А его отец? Мать?

Опять послышались детские голоса, но на сей раз мадам Русселе даже не обратила на него внимания.

– Его мать умерла от рака, когда отцу было пятнадцать лет. А отец был мелким предпринимателем по плотницкой и столярной части. Как говорила маман, он держал что-то около десятка рабочих. В одно прекрасное утро, когда отец ещё учился в университете, обнаружили, что он повесился в своей мастерской, а потом выяснилось, что он был на краю банкротства.

– Но ваш отец, тем не менее, смог завершить учебу?

– Работая у аптекаря.

– Каким он был?

– Очень мягким и добрым. Понимаю, что это не тот ответ, который отвечает на ваш вопрос, но именно такое, в основном, впечатление осталось у меня от отца. Очень ласковый и немного печальный.

– Ссорился ли он с вашей матерью?

– Никогда не слышала, чтобы он повышал голос. Правда, если он не принимал больных в кабинете. то основную часть оставшегося времени тратил на то, чтобы посещать их на дому. Помню, как маман упрекала отца в том, что тот совершенно не заботится о своей внешности, постоянно носит один и тот же невыглаженный костюм, порой по три дня не бреется. А я говорила ему, что он колется своей бородой, когда обнимает меня.