Значит, речь идет о человеке, который знает жертву и имеет обыкновение посещать её в этот час.

И полиция неизбежно начнет вести поиск в этом направлении.

И у неё есть все шансы в конечном счете выйти на виновного.

Верну глядел на него с видом человека, усиленно над чем-то размышлявшего, взвешивавшего все "за" и "против".

– А теперь предположим, что совершено новое преступление, причем в другом конце города и в отношении лица, не имеющего ничего общего ни с убийцей, ни с Курсоном. Что случится после этого?

Собеседнику комиссара не совсем удалось скрыть промелькнувшую на его лице улыбку. А Мегрэ продолжал:

– Теперь уже не будет искать убийцу обязательно из круга знакомых первой жертвы. Любой сразу же подумает, что речь идет о каком-нибудь свихнувшемся типе.

Он выдержал паузу.

– Так оно и произошло. А убийца в порядке дополнительной страховки и дабы упрочить эту версию о ком-то, у кого поехала крыша, совершает ещё и третье преступление, на этот раз прямо на улице, в отношении первого подвернувшегося под руку пьянчужки. Следователь, прокурор, полиция - все попались на этот крючок.

– Но не вы?

– Я был не единственный, кто в это не поверил. Случается, что общественное мнение ошибается. Но нередко бывает и так, что у него прорезается некая интуиция, как у женщин и детей.

– Вы хотите сказать, что оно сразу же нацелилось на моего сына?

– Оно указало на этот дом.

Комиссар встал и, не настаивая больше на своем тезисе, подошел к изящной мебели в стиле Людовика XIII, служившей письменным столом, на котором на бюваре лежала стопка бумаги для писем. Он вытащил оттуда листок, а затем вынул из кармана другой.

– Арсен написал, - небрежно обронил он.

– Мой дворецкий?

Верну живо подскочил, и Мегрэ отметил, что несмотря на тучность, тот был довольно подвижен и ловко, как это зачастую характерно для некоторых крупных мужчин.

– Он жаждет, чтобы его допросили. Но не осмеливается инициативно явиться в полицию или Дворец правосудия.

– Арсен ничего не знает.

– Возможно, но окна его комнаты выходят на улицу.

– Вы с ним уже говорили?

– Еще нет. Задумываюсь, а не разозлился ли он на вас за то, что вы не платите ему жалование и, более того, занимаете у него деньги.

– Вам и об этом известно?

– А вы сами, месье Верну, ничего не хотите мне заявить?

– А с чего бы это мне приспичило вам о чем-то рассказывать? Мой сын...

– Не будем о нем говорить. Полагаю, вы никогда не были счастливы в вашей жизни?

Юбер Верну молчал, уставившись на темноватые цветные узоры ковра.

– Пока имелось состояние, вам хватало простого удовлетворенного честолюбия и тщеславия. В конце концов именно вы были местным тузом-богачом.

– Это вопросы сугубо личного свойства, и мне неприятно затрагивать их.

– Вы много денег потеряли в эти последние годы?

Мегрэ при этом перешел в беседе на более легкий тон, как если бы то, что он сейчас излагал, не имело значения.

– Вопреки тому, что вы думаете, расследование не закончено и остается открытым. До сего времени оно по не касающимся меня причинам не велось согласно надлежащим правилам. Но невозможно будет долго противиться опросу вашей прислуги. Непременно захотят также сунуть нос в ваши дела, взглянуть на банковские счета. И тогда выяснится то, о чем все подозревают, а именно, что в течение уже ряда лет вы безуспешно боретесь за выживание, стремясь спасти остатки вашего состояния. Что за внешним блестящим фасадом сейчас зияет пустота, и за ним всего лишь прячется человек, которого с тех пор, как он оказался неспособным добывать деньги, нещадно третирует даже его собственная семья.

Юбер Верну приоткрыл рот. Но Мегрэ не дал ему вымолвить ни слова.

– Заодно призовут на помощь и психиатров.

Комиссар заметил, как при этих словах его собеседник резко вскинул голову.

– Не знаю, каким будет их заключение. Я нахожусь здесь в качестве неофициального лица и сегодня вечером отбываю в Париж, так что за расследование будет нести ответственность мой друг Шабо.

Я только что сказал вам, что первое преступление не обязательно дело рук душевнобольного. Добавил также, что два других были совершены с вполне определенной целью, явились воплощением довольно дьявольского замысла.

Не удивился бы, если психиатры расценили его как признак безумия, его определенной разновидности, встречающейся гораздо чаще, чем думают, и которую они определяют как паранойю.

Вы читали книги на эту тему, по-видимому, собранные вашим сыном в его кабинете?

– Мне случалось их просматривать.

– Вам следовало бы их перечитать.

– Вы что, утверждаете, что я...

– Я ни на что не претендую. Вчера я видел, как вы играете в карты. Был свидетелем вашего выигрыша. По-видимому, вы убеждены, что и в этой партии вам удастся таким же образом одержать верх.