– Вы были служанкой, убиравшейся в доме Робера де Курсона, верно?

– В течение пятнадцати лет. Полиция и журналисты уже задавали мне кучу вопросов. Я ничегошеньки не знаю.

С того места, где он находился, комиссару теперь были видна побеленная комната, стены которой украшали олеографические картинки, ножка высокой из орехового дерева кровати, застланной красной периной; его ноздри уловили знакомый запах трубочного дыма. Было слышно, как мужчина внутри дома беспрестанно производит какие-то движения.

– Хочу взглянуть, как он выглядит...
– вполголоса произнес он.

Она беззлобно бросила Мегрэ:

– Слышите, что говорит мой муж? Входите. Он не может покинуть кровать.

У сидевшего в комнате мужчины лицо обросло густой щетиной; вокруг него были разбросаны газеты и дешевенькие издания романы. Он курил пеньковую трубку с длинным черенком, а на ночном столике под рукой стоял литр белого вина и рюмка.

– Это все ноги, - объяснила Леонтина.
– С тех пор, как их защемило буферами двух вагонов. Он ведь железнодорожник. Размозжило до костей.

Гипюровые занавески смягчали дневной свет, а два цветочных горшка с геранью оживляли подоконник.

– Я прочитал все, что о вас написано, месье Мегрэ. Весь день только книжками да прессой и занимаюсь. Раньше-то я этим вообще не интересовался. Леонтина, принеси-ка ещё рюмку для гостя.

Мегрэ не мог отказаться. Он чокнулся с инвалидом. Затем, воспользовавшись тем, что жена последнего держалась рядом, вытащил из кармана отрезок свинцовой трубы, который выпросил у Шабо.

– Вам знаком этот предмет?

Она ничуть не разволновалась. Просто сказала:

– Конечно.

– Где вы его видели в последний раз?

– На большом столе, что в салоне.

– У Робера де Курсона?

– Да, у месье. Его принесли из сарая, где в последнюю зиму пришлось заменить часть водопроводных труб, так как из-за заморозков некоторые из них полопались.

– И он хранил этот обломок на столе?

– Да чего там только не валялось. Салон называется. Да это просто комната, в которой он жил и одновременно работал.

– Вы убирались там?

– Делала только то, что хозяин позволял, то есть подметала пол, стирала пыль - при этом, не дай бог, что-нибудь сдвинуть с места! и мыла посуду.

– Он был маньяком?

– Я этого не говорила.

– Комиссару можешь довериться, - шепнул ей муж.

– Мне не пристало жаловаться на него.

– За исключением того, что он месяцами тебе не платил за работу.

– Это не его вина. Если бы те, кто живет напротив, давали ему те деньги, что должны были...

– А вас не подмывало выбросить этот кусок трубы?

– Естественно, пыталась. Но он приказал его оставить. Использовал как пресс-папье. Помню еще, как однажды заявил, что он может пригодиться на тот случай, если к нему вдруг пожалуют воры. Странная мысль - ведь на стенах висело столько ружей. Он их коллекционировал.

– Это правда, месье комиссар, что его племянник покончил с собой?

– Да.

– Вы считаете, что это он совершал убийства? Еще рюмочку белого? Видите ли, я всегда говорил жене, что даже не пытаюсь понять причуды богатеньких. Они и думают, и чувствуют иначе, чем мы.

– А вы знакомы с семейством Верну?

– Как и все, встречал их на улице. Слушок прошел, что они совсем обезденежили и даже брали взаймы у слуг; наверное, так и было, поскольку хозяин Леонтины не получал более содержания и не мог ей платить.

Жена тайно подавала мужу знаки, чтобы тот не очень-то распускал язык. Ему особенно и нечего было рассказывать, но он был счастлив, что кто-то составлял ему компанию, а тем более видеть воочию самого комиссара Мегрэ.

А тот покинул их с горьковатым привкусом белого вина во рту. На обратном пути дорога была несколько более оживленной. Молодые парни и девушки на велосипедах возвращались из города. В обратном направлении тянулись целыми семьями.

Вся правоохранительная верхушка, надо полагать, по-прежнему заседала во Дворце правосудия. Но Мегрэ не захотел присоединяться к ним, ибо он не желал как-то влиять на решение, которое тем предстояло принять.

Постановят ли они закрыть дело, сочтя самоубийство доктора признанием вины?

Это было вполне вероятно, но в этом случае Шабо до конца жизни будут мучать угрызения совести.

Когда он добрался до улицы Клемансо и бросил взгляд вдоль авеню Республики, то по её обоим тротуарам прогуливалась чуть ли не толпа, люди выходили из кинотеатра, а на террасе кафе "У почты" все столики были заняты. Солнце уже светилось багровыми тонами приближавшегося вечера.