– В последнем письме, которое я получил, меня предупреждают, что преступление вот-вот совершится. Тон врача изменился:

– А вы сами, господин комиссар, верите этому?

– Да ведь я только вчера познакомился с этим домом...

– Что говорит Эмиль? Наверно, не придает значения.

– В том-то и дело, что он не так легко отнесся к письмам. У меня даже сложилось впечатление, что он поверил в грозящую опасность.

– Кому же она грозит?

– Может быть - ему...

– Да кому же придет в голову напасть на брата? И почему? Помимо своего конька - борьбы за пересмотр статьи шестьдесят четвертой, он самое безобидное и славное существо на свете.

– Да, он просто очаровал меня... Но вот вы сказали о его коньке... Как невропатолог вы не считаете, что это переходит в манию?

– В медицинском смысле слова - конечно, нет.

Тон стал суше - доктор понял, что подразумевал комиссар.

– Короче говоря, вы спрашивали, считаю ли я брата психически нормальным?

– Ну, это слишком сильно сказано...

– Вы установили наблюдение за домом?

– Да, там дежурит один инспектор.

– А не обращались ли к брату за последнее время какие-нибудь подозрительные клиенты?.. Не было ли у него дел, связанных с особо крупными капиталами? Не ущемил ли он чьих-либо интересов?

– Он мне не говорил про свои дела, но мне известно, что даже сегодня у него были на приеме два судовладельца - из Греции и Голландии.

– К нему приезжают даже из Японии... Ну что ж, будем надеяться, что все это - ерунда... У вас есть еще вопросы ко мне?

Комиссару приходилось тут же выдумывать вопросы, а там, в Ницце, невропатолог, наверно, любовался Английской набережной и синевой бухты Ангелов.

– Что вы можете сказать, доктор, о психической уравновешенности вашей невестки?

– Конечно, я не повторю это на суде, если попаду в свидетели - будь все женщины, как она, я остался бы холостяком!

– Я спросил о психической уравновешенности.

– Я прекрасно понял вас. Допустим, что она - человек крайностей, и добавим справедливости ради, что она же первая и страдает от этого.

– Могут быть у такой женщины навязчивые идеи?

– Вполне. При условии, что эти идеи основываются на реальных фактах и не противоречат действительности. Уверяю вас, что если она солжет вам, то сделает это так, что вы и не заметите.

– Можно сказать, что она истерична? Довольно долгое молчание.

– Пожалуй, я не решился бы, хотя и видел ее в состоянии, которое можно назвать истерическим... Видите ли, хотя у нее патологическая нервозность, ей каким-то чудом удается владеть собой.

– Вам известно, что у нее есть дома револьвер?

– Да, она как-то говорила об этом и даже показала мне крошечный пистолетик... Скорее игрушка...

– Такой игрушкой можно убить... По-вашему, не опасно оставить ей оружие?

– Поймите, господин комиссар, что уж если эта женщина задумает убить кого-нибудь - все равно убьет, любым способом.

– У мосье Парандона тоже имеется револьвер.

– Знаю.

– И про брата вы скажете то же самое?

– О, нет! Уверяю вас, и как врач и как человек, что брат никогда никого не убьет. Единственное, на что он может решиться в приступе отчаяния - покончить с собою.

Голос врача дрогнул.

– Вы очень привязаны к брату?

– Нас ведь только двое на свете.

Эта фраза поразила Мегрэ. Ведь еще жив их отец, и Жермен Парандон женат. И все-таки он сказал: "Нас только двое".

Словно у них нет никого из близких... Неужели доктор тоже несчастлив в браке?

Наверно, там, на юге, Жермен Парандон взглянул на часы и заторопился.

– Ну что ж, будем надеяться, что все обойдется. Всего хорошего, мосье Мегрэ!

– Всего доброго, мосье Парандон!

Комиссар надеялся, что успокоится после этого разговора, а получилось совсем наоборот. Ему стало еще тревожнее.

"Единственное, на что он может решиться в приступе отчаянья..."

А если именно это и подразумевалось? Что если сам Парандон писал анонимные письма? Чтобы удержаться? Чтобы воздвигнуть некий барьер между побуждением и действием, к которому его влекло?

Мегрэ совсем забыл о Жанвье, стоявшем у окна.

– Слышал?

– Конечно, - то, что говорили вы.