– Знаю... Скажите-ка, Фердинанд, вы сидели в тюрьме?

– Только на гауптвахте, когда служил в Африке.

– Вы француз?

– Я из Обани.

– Как же это вы завербовались в Иностранный легион?

– По молодости... Глупостей наделал и вот...

– В Обани?

– Нет, в Тулоне... Связался со всякими подонками. Так-то. А когда смекнул, что дело дрянь, выдал себя за бельгийца и завербовался в легион.

– А с тех пор у вас все в порядке?

– Уже восемь лет служу у мосье Парандона, и он на меня не жалуется.

– Вы довольны местом?

– Бывает и похуже.

– Мосье Парандон хорошо обращается с вами?

– Душа-человек!

– А мадам?

– Между нами говоря - стерва!

– Достается вам от нее?

– От нее всем достается... Повсюду она шныряет, во все сует нос, всеми недовольна... Счастье, что у меня комната не в доме, а над гаражом...

– Чтобы девочек туда приводить?

– Что вы! Сделай я такое на свою беду, так мадам пронюхала бы, и я в два счета вылетел бы отсюда. По ее, прислуга должна быть холощенная... Нет, просто у себя в комнате я могу дышать свободно... И можно, когда надо, уходить, хотя оттуда в квартиру проведен звонок, и я обязан, как мадам выражается, являться по ее вызову круглосуточно.

– Она когда-нибудь вызывала вас ночью?

– Да, раза три-четыре... Видно, хотела убедиться, что я на месте.

– Под каким предлогом?

– Один раз, будто услышала какой-то подозрительный шум и вздумалось ей про воров. Вместе со мной всю квартиру обошла.

– Наверно, кошка?

– Нет тут ни кошек, ни собак... Она их терпеть не может. Когда Гюс был маленький, он просил, чтобы ему к рождеству подарили щенка, а получил электричку. Сроду не видал, чтобы мальчонка так бесился со злости.

– А в другие разы?

– В другой раз ей почудилось, что паленым пахнет... А еще... Постойте... Что же это было? Ага, она остановилась у дверей мужниной спальни и не услышала его дыхания. И послала меня поглядеть - не случилось ли с ним чего-нибудь.

– Что же она сама, что ли, не могла войти?

– Почем я знаю. Да, наверное, была причина... Не подумайте, что я жалуюсь... Она ведь часто уезжает из дому и после обеда и по вечерам, и мне покою хватает.

– С Лизой ладите?

– Да, неплохо... Смазливенькая... Одно время мы... Ну, вы догадываетесь... Только Лиза любит новеньких... Почти каждую субботу у нее другой... А я не охотник делиться...

– Ну, а мадам Вокен?

– Старая грымза.

– Она вас недолюбливает?

– Она так урезает нам всем порции, будто мы здесь просто столуемся, а уж насчет вина - так и вовсе в обрез! Верно, потому, что муж у нее пьянчуга и лупцует ее не меньше, чем два раза в неделю. Вот она и взъелась на всех мужиков.

– А мадам Маршан?

– А я вижу только, как она возится с пылесосом. По-моему, эта баба отроду немая - только губами шевелит, как останется одна в комнате... Может, молится?

– А барышня?

– Ну, эта не гордячка и не кривляка. Жаль, что она всегда невеселая,

– Несчастная любовь?

– Не знаю. Может, просто такая уж обстановка.

– Вы слышали что-нибудь о письмах? Фердинанд, казалось, смутился.

– Да уж ежели говорить правду - слышал. Но не читал.

– Кто вам говорил?

Он смутился еще больше и притворился, будто вспоминает.

– Вот, забыл!.. Ведь все время ходишь туда-сюда, на ходу перекинешься словом с одним, с другим...

– Мадемуазель Ваг?

– Нет, она никогда не говорит со мной про хозяйские дела.

– А Тортю?

– Ну да! Этот глядит на меня так, словно и он тут хозяин.

– Жюльен Боа?

– Может быть... Ей-богу, не знаю... Может, даже кто в буфетной.

– А вы не знаете, есть оружие у господина Парандона?

– Лежит у них в ночном столике кольт тридцать восьмого калибра. Но патронов к нему я никогда не видел.

– Вы убираете его комнату?

– Я. Это входит в мои обязанности. Ну, конечно, и за столом прислуживаю.

– Больше вы нигде не видели оружия?

– У барыни есть игрушка - калибр шесть и тридцать три, эрстальская. Из нее надо стрелять в упор, да и то только поцарапаешь.

– Вам не кажется, что за последнее время атмосфера в доме изменилась?

Фердинанд задумался.