В храме было светло и дымно. В глубине тщательно подметенного помещения виднелось круглое возвышение-алтарь. На возвышении пылал костер. Пламя его горело ровно, без треска, жаркие языки поднимались высоко и смешивались с солнечным светом, льющимся в узкие, напоминающие бойницы, окна. Возле алтаря на коленях стояло несколько албан в белых ритуальных плащах. В поднятой руке каждый держал горящую очистительную ветку кедра. Возле каменного поставца, на котором лежала раскрытая книга, стоял высокий темнолицый жрец-атраван, но не читал, а громко говорил, обращаясь к коленопреклоненным албанам с проповедью, предназначенной для новичков.

...Уже удаляясь от храма, Геро вспомнил, что скоро должны состояться весенние моления в честь албанского бога Уркациллы. Кого леги и дарги на этот раз изберут распорядителем? Мысль промелькнула и забылась, и под впечатлением увиденного возникла другая: разве достойно изменять богам предков, как делают сейчас некоторые албаны, избирая в покровители наиболее почитаемого в Дербенте Мазду или же Иисуса Христа? Геро привык к тому, что великий Нишу незримо следит за ним, и, как любой человек, вынужденный ежедневно встречаться с людьми, исповедующими другие религии огнепоклонниками, христианами, молящимися Яхве или Тенгри-хану - понимал, что уважение к чужим богам - единственный выход в отношениях разноязыких соседей, и тем не менее он не мог представить себе на месте Уркациллы чужого бога. Неужели те албаны, что присутствовали сейчас в храме, не кривят душой? Как понять их? Неужели они все - плохие люди? От этих вопросов было тревожно.

Торговая площадь шумела, бурлила в пестроте лиц, одежд, говоров, напоминая морской прибой в момент, когда нахлынувшая на берег волна останавливает свой разбег, рассыпаясь в брызгах пены на множество клокочущих, шипящих водоворотов, струй.

Две стороны крытых столбчатых галерей - северная и южная - были отведены соответственно купцам, прибывшим с севера и юга; западная и восточная - наиболее именитым перекупщикам Дербента, среди которых непременно должен был быть и Обадий. Остальные - мелкие перекупщики, ремесленники, земледельцы - вынесшие на продажу свои товары, располагались прямо на площади, образуя длинные ряды.

В толпе заметно выделялись усатые молчаливые горцы в лохматых высоких папахах, стройные сирийцы с закутанными в белые покрывала головами и шеями, но с открытыми смуглыми лицами. Шныряли бойкие мальчишки из Нижнего города с кувшинами на плечах, погромыхивали глиняными кружками и звонко кричали:

– Холодная вода! Почти даром: кружка - медный дирхем!

Возле горячих жаровен, на которых, маслянисто поблескивая, поджаривались лепешки, стояли хлебопеки-гаргары и тоже выкрикивали:

– Лепешки! Лепешки на коровьем масле! Одну возьмешь, другую не захочешь: сыт будешь весь день!

Бродили в толпе продавцы сластей, одной рукой держа подносы с шербетом, изюмом, финиками, другой - отгоняя мух, а заодно мальчишек, страстно желающих попробовать сладкого.

У Геро от пестроты рябило в глазах, его задевали плечами, толкали, он старался не обращать внимания на тесноту, помня, что сын Мариона должен быть выше мелких обид.

Возле торговых рядов северной и южной части галерей толпились особенно много народа, и за спинами невозможно было разглядеть, какие товары выставлены на продажу. Там слышалась речь персов, быстрый говор сирийцев, певучие восклицания тюрков, возбужденные голоса евреев, армян, иберийцев. Геро, как и любой подросток, выросший среди разных народов, хорошо различал языки, а некоторые даже понимал. Местные перекупщики выставили сегодня на продажу мохнатые ковры, бронзовые и серебряные кувшины, глазурованные амфоры, посуду, стеклянные украшения, изделия из золота, раскрашенные сундуки, мужские сапоги, женские чарыки, но особенно много - одежды и тканей...

Торговая площадь - средоточие того, чем богат и славен Дербент, чем он вправе гордиться перед другими городами и даже странами. Но не только этим. Еще - красивейшими зданиями, умелыми мастерами, особенно многолюдством. Потому сюда и стремятся купцы из разных земель, даже самых отдаленных - Индии, Арабии, Сина [Син - Китай]. Не по этой ли причине в народе все чаще стали повторять, что "голод не имеет стыда, богатство удержу". Разве что только сладострастие сравнимо по необузданности и длительности со страстью к приобретательству. И потому здесь, как нигде в другом месте, яростно разгорается алчность, пьянит голову хмель неслыханных возможностей, а зависть находит величайший простор. Но где и когда изобилие порождало скромность, где и когда зависть сопрягалась с благородством?

О Дербент изобильный! О Дербент горьчайший!

Вот остроносый гаргарин в зеленом кафтане, распушив черную длинную бороду, украдкой пересчитывает деньги, просунув ладонь с монетами между кафтаном и бородой, настороженно озираясь. Вот прошел мимо Геро обнаженный по пояс мускулистый раб-тюрок, согнувшись под тяжестью скатанного ковра, небольшой бронзовый амулет в виде бегущего оленя висел на его сильной шее. Не помог ему олень-оберег, не умчал хозяина от беды. А за рабом важно шествовал краснолицый перс, самодовольно заложив руки за спину и выпятив под шелковым халатом сытый живот. Большой живот - гордость, ибо свидетельствует о благополучной и обильной кормами жизни.

Возле рядов кричат охрипшие зазывалы, перебивая друг друга с таким усердием, словно победитель получал награду.

– Вот снадобья для мужчин! Хилым придает силу льва! Не пожалейте серебряный дирхем, и любой станет неутомим в любви!

– Корень мандрагоры! Здесь корень мандрагоры! Предохраняет от любых бед и злоумышлений!

– Плоды манго! Из благоуханной Индии! Сладки как любовь красавицы!

– Товары из Сина! Вот товары из Сина! Зуб дракона, обитающего в Желтой реке! Неслыханный напиток, именуемый ца-й, увеличивает телесную и умственную мощь, возвращает молодость старикам! Рог невиданного зверя носорога! Пять тысяч воинов погибли в сражении с ним! Шелковые ткани, бодрящие тело!...