Глупые овцы под скалой уже успокоились. Волк был одиночкой. И тогда мальчика охватила бурная радость. Ветер долины нес свежий запах цветов, шелестела налитая соками жизни молодая трава, а в голубом поднебесье парил на могучих крыльях неизвестно откуда появившийся огромный гриф, всматривался горящими глазами в отплясывающего над побежденным волком мальчика. Вскинув над головой лук и кинжал, топча траву, Геро плясал на площадке им самим придуманный танец победителя.

11. ПОНЯТЬ - ЗНАЧИТ ПРОСТИТЬ

Где проходит черта между беспечной юностью и мужественной зрелостью, за которой, как говорили раньше, в юноше умирает ребенок, чтобы родился воин? Еще на памяти Мариона такой гранью служил обряд посвящения в воины. Но сам Марион посвящения уже не проходил. И тому было много причин. Дело в том, что защитниками Дербента теперь оказались не албаны, а персы. И они же подвергали испытаниям тех, кого брали в охрану ворот. До сих пор в Дербенте вспоминали, как много лет назад Марион в испытательной схватке на мечах рубился с двумя, потом с тремя и наконец с пятью персами и довел бой до победы, то есть у всех персов выбил мечи из рук.

Вечером Геро, сопровождаемый в переулках яростным собачьим лаем, принес домой шкуру волка. Мать и Витилия испуганно заохали, отец же внимательно выслушал сына, одобрительно улыбнувшись, положил тяжелую руку ему на плечо и сказал:

– Отныне ты воин!

Геро понял, что это не просто похвала, и, преодолев вспыхнувшую радость, ответил со сдержанной силой:

– Я готов доказать это в любое время, отец!

– Ты докажешь через два дня. С кем бы ты хотел провести схватку на мечах?

Это было единственное испытание, оставшееся от посвящения, которое филаншах Шахрабаз разрешал проводить публично. Вторым по мощи и умению воином после Мариона в Дербенте считался Бусснар, и, конечно, Геро, не задумываясь, назвал его.

– Нет, сын, - Марион с сожалением покачал головой.
– Я догадывался, что ты назовешь его, и заранее говорил с ним. Бусснар отказался.

– Почему?
– изумился юноша.

– Бусснар сказал, что победа ничего не прибавит к его славе, но поражение унизит. А он теперь должен оберегать свое достоинство.

Чтобы воин - лег или дарг - отказался от публичного боя - такого в городе еще не бывало. Как отец может спокойно отнестись к этому?

– Тогда он трус!
– вспыхнул Геро.

Марион строго посмотрел на него. Геро, опомнившись и уже стыдясь сказанного, смущено и гневно отвернулся, хмуря брови. Недостойно мужчины говорить плохое в его отсутствие. Как он мог забыть об этом! О проклятый язык! А Марион, словно не замечая состояния сына, еще подбавил масла в огонь, сказав укоризненно:

– Легко обвинить человека, понять - труднее. Бусснар никогда не показывал спины врагам...

– Отец!
– бледнея от решительности, выговорил Геро.
– У меня не два языка, и я не возьму своих слов назад. Я готов повторить их Бусснару прямо в лицо!
– и гордо вскинул голову в ожидании, что решит отец, ибо случалось, что разгневанный родитель велел сыну повторить человеку в глаза то, что тот говорил в его отсутствие. И тогда уже только от оскорбленного зависело - быть или не быть схватке. Мать и Витилия, занятые приготовлением ужина, тревожно замерли у пылающего очага.

Много лет назад некто, проживающий в Шумере, обиженный на сына, написал:

"Ты, бродящий без дела по людным площадям, хотел бы достигнуть успеха? Тогда взгляни на поколения, которые были до тебя... это принесет тебе благо... Из-за того, что ты ведешь себя не так, как подобает человеку, сердце мое как бы опалено злым ветром... Ты мужчина лишь по упрямству, но в сравнении с другими ты вовсе не мужчина!.."

Об этом гневном обращении, написанном клинописью на глиняной табличке, Марион не знал, но как бы ни разрушалась связь времен и народов, связь поколений прерваться не может, и то, что заботило канувшего в безвестность шумера, в равной мере озаботило сейчас Мариона. Благо, если юноша в тревожное, полное опасностей время приучен носить оружие, еще большее благо, если он к тому же трудолюбив и умеет возделывать поле, но этого мало, чтобы стать взрослым, ибо не умеющий сдержать себя может пустить в ход оружие по самому незначительному поводу, а не имеющий жалости не накормит голодного сородича. Но если умению сдерживаться можно научить, состраданию - нельзя. В этом Марион был убежден.

Мать, Геро, Витилия ждали, что предпримет отец, и, видя его нерешительность, думали, что он колеблется. Но Марион уже забыл о Бусснаре, вспомнив, как раньше при обряде посвящения юношей, из числа коих старейшины рода готовили будущих военных предводителей, подвергали дополнительным испытаниям. Например, на пути, по которому должен был бежать ночью юноша, торопясь к месту сбора, ложился человек и начинал громко стонать, изображая раненого. Испытуемый мог принять решения: или взять раненого с собой, но тогда он скорее всего не успевал к месту сбора, что по правилам означало не выдержать посвящения, или пробежать мимо. На месте сбора юноша сразу вступал в схватку. Те, кто сомневался в своих силах или же хотел сберечь их, возле мнимого раненого не задерживались. Но не взявший его становился простым воином, ибо ошибка в выборе могла повлечь за собой угрозу безопасности рода. Марион верил, что старые времена вернутся. После молчания, показавшегося остальным неимоверно долгим, он спросил, словно ничего не случилось, готов ли ужин.